— Системная гепаринизация, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — На пациенте с открытой артерией в паху. С незашитым сосудом. С раной, которая и сейчас кровит.
Он указал на операционное поле — на рану, на обнажённую бедренную артерию, на марлевые салфетки, пропитанные кровью.
— Ты хирург, Разумовский. Ты учился этому. Ты же понимаешь, что это убийство?
Его голос стал громче, резче.
— Я введу ему системный антикоагулянт — и он истечёт кровью за пять минут. Не от тромбоза умрёт — от геморрагического шока. Рана превратится в фонтан крови, который я не смогу остановить, потому что кровь перестанет сворачиваться. Это не лечение — это казнь.
— Но если не ввести…
— Если не ввести — у меня есть шанс! — он почти кричал теперь. — Маленький, крошечный, но шанс! Спасти ногу механически. Удалять тромбы, пока они образуются. Выиграть время. А твой метод — это гарантированная смерть на операционном столе!
Мы стояли друг напротив друга.
Два врача. Два профессионала. Два человека, каждый из которых был абсолютно уверен в своей правоте.
И оба понимали, что на кону — жизнь двадцатидвухлетнего парня. И вдруг…
— Послушайте… — раздалось сбоку.
Голос был слабым. Хриплым. Надломленным, как сухая ветка.
Я замер.
Пациент. Арсений.
— Двуногий, — голос Фырка был непривычно тихим. — Вы оба орёте, как коты в марте. А пациент всё слышит, между прочим.
Мы так увлеклись спором — протоколы, методы, риски, вероятности — что забыли о главном. О человеке на столе. О человеке, который лежал в трёх метрах от нас и слышал каждое слово.
Мы оба повернулись.
Арсений смотрел на нас. Его лицо было белым как мел, с запавшими глазами, с капельками пота на лбу и висках. Спинальная анестезия работала — он не чувствовал боли в ноге. Но он всё слышал. Каждое слово нашего спора.
«Умрёт».
«Ампутация».
«Шанс».
«Невозможно».
«Истечёт кровью».
«Гарантированная смерть».
По его вискам текли слёзы. Беззвучно, медленно, как вода из переполненного сосуда. Он не всхлипывал, не рыдал — просто плакал. Тихо, безнадёжно, как плачут люди, которые уже не верят, что кто-то может им помочь.
— Господин лекарь… — его голос сорвался на шёпот. — Пожалуйста…
Он попытался поднять голову — слабо, едва заметно.
— Не надо… не режьте ногу…
Слёзы текли быстрее теперь. Его губы дрожали.
— Я лучше умру… слышите?.. Я лучше умру, чем буду жить без неё… Я гимнаст… это всё, что у меня есть… это всё, что я умею… пожалуйста… пожалуйста…
Последнее слово было почти беззвучным. Мольба, выдох, молитва. Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Что-то горячее, болезненное. Стыд.