Я слушала и теребила круассан.
— А… Лора? — спросила я тихо.
— Думаю, Лора тоже… мертва.
Он сказал это спокойно, без жестокости, но и без попытки смягчить. И никакого сострадания. И я вдруг поняла: он не утешал. Не потому, что не хотел. А потому, что не умел. Его мир не знал утешения — только выживание.
Я смотрела на его руки, лежащие на столе. Длинные пальцы, бледная кожа, тонкие шрамы у запястий. Этими руками он убивал. Этими же руками он обнимал меня ночью.
Он рассказывал дальше — про железо, про то, что ему нужна моя помощь. Я кивнула. Конечно, я помогу. Я не могла иначе. Я не хотела выбирать между больно и больно.
И он вдруг спросил о том, что думаю я обо всей этой ситуации. И почему-то слушал и даже кивал, соглашаясь. И даже согласился с тем, что ночной клуб подходящее место… удивительно.
А потом мы пошли выбирать одежду.
Он сидел в кресле у примерочной и листал телефон, пока я мерила то, что могло подойти для посещения ночного клуба. Консультантка щебетала что-то про «модный силуэт» и «акцент на талии», я кивала, не вслушиваясь. Какая на хрен разница. Только один вариант — черное короткое платье, с открытой спиной и странным поясом, похожим на цепь, вызвало у Эйрнана… удивление? Он замер. Всего на секунду. Но очень заметно. В его взгляде промелькнуло что-то… тёмное. Жадное. Почти голодное.
Платье в итоге он тоже купил, даже не спросив, понравилось ли мне.
В машине мы снова замолчали. Я смотрела на серое небо, на мокрый асфальт, на проплывающие мимо указатели. Лондон остался позади. Впереди был Хартфордшир.
— Ты не хочешь мне ничего сказать? — спросил он вдруг.
Я вздрогнула.
Сказать? Что? Что меня тошнит от запаха его кофе? Что я боюсь его реакции на новость, которую ношу под сердцем? Что я не знаю, как жить дальше, если он снова отведёт глаза?
— Нет, — ответила я. И отвернулась к окну.
Он промолчал. Только пальцы на руле сжались чуть крепче. Я видела.
Гостиница в Хартфордшире оказалась небольшой, но приличной, в центре. Старое здание, перестроенное под отель, с узкими коридорами и деревянными лестницами. И пахло полиролью и чем-то цветочным, нежным, наивным.
Эйрнан выбрал номер на двоих. Одна кровать — широкая, с белоснежными простынями, белоснежными пододеяльниками, белоснежным всем среди мрачных, обшитых темными деревянными панелями стен. Обычный номер. Удобный, небольшой, но вполне достаточный. Для двоих. И одна кровать. Я старалась не думать об этом.
Темнело быстро, и, когда мы спустились в ресторан при гостинице, за окнами вовсю бушевала ночь. Свет фонарей пытался пробраться в зал, но соперничать со светом десятка люстр и ламп было бесполезно.