Осень 1856 года запомнилась двумя событиями. Манифестом об освобождении крестьян, оглашенном ровно в Юрьев день, и тем, как гуляли моряки на моей свадьбе. Гудел весь флот — от почтенных, убеленных сединами адмиралов, до безусых юнг. Злые языки говорили, что флотские выпили все запасы хлебного вина в Питере и его окрестностях, а количество упившихся до смерти превысило потери от бомбардировки союзников двумя годами ранее. И то и другое, как вы сами понимаете, — наглая ложь, ибо пить на флоте всегда умели, и водки им, разумеется, хватило.
Последнее обстоятельство, к слову, в немалой степени заслуга моей теперь уже настоящей тещи — графини Надежды Алексеевны Стенбок-Фермор, пожелавшей угостить моих подчиненных, а также офицеров лейб-гусарского полка, где служил ее сын, студентов и всех, кто пожелал разделить нашу радость. В общем, как бы ни старалось министерство двора во главе с исправляющим должность министра Муравьевым, взамен ушедшего в отставку графа Баранова, свадьба получилась куда более громкой и веселой, нежели все предыдущие празднества в честь бракосочетаний членов императорской фамилии. И уж конечно куда более демократичной.
С появлением в Константиновском дворце Стаси жизнь моя если не переменилась совершенно, то в значительной степени упорядочилась и стала более размеренной и предсказуемой. Правда, ненадолго. Впрочем, события, о которых я хочу рассказать, случились не сразу, и мы с молодой великой княгиней всю зиму наслаждались жизнью. Не пропускали ни одной премьеры в театрах, дали несколько балов в Петербурге и Кронштадтском Морском собрании. Принимали депутатов со всей России с подарками и поздравлениями. А еще просто были вместе, катались на санях по покрытым снегом улицам и полям. В общем, все было прекрасно, пока…
— Нам нужно с тобой кое о чем поговорить, — безуспешно пытаясь скрыть смущение, сказал мне однажды брат.
— Всегда к твоим услугам, — улыбнулся я, невольно поглядывая на часы, поскольку обещал Анастасии вернуться сегодня пораньше. — Если, конечно, это не может подождать…
— Это не займет много времени.
— Ну хорошо. Что-то случилось?
— Пока нет, но это вопрос времени.
— Звучит не слишком обнадеживающе. Так в чем дело?
— В тебе, Костя. В ненависти, которую вызывает твое имя.
— Э…
— Пожалуйста, не перебивай меня. Ты действительно один из самых, если не самый известный человек в России. Победитель англичан и французов. Можно сказать, Суворов с Ушаковым в одном лице. Автор освободительной реформы, строитель железных дорог и все такое прочее, но… наше дворянство тебя ненавидит. Истово, рьяно, до зубовного скрежета! Не проходит и недели, чтобы мне не доложили о дурных словах в твой адрес или даже заговорах, призванных свалить тебя с политического Олимпа.