— Мне известно, что у тебя на душе, Грендаль. Я вкушаю твой ужас.
Она плотно закрыла глаза.
— Месана больше не с нами, — шептал Шайдар Харан. — Твоими действиями погублено трое Избранных. Твои планы как решето, сплошные провалы и вопиющая некомпетентность.
— Я не имела никакого отношения к тому, что стало с Месаной!
— Никакого? Там был шип сновидений, Грендаль. Те, кто сражался бок о бок с Месаной, рассказали, что пробовали Переместиться и заманить Айз Седай туда, где их ждала ловушка. Они не собирались принимать бой в Белой Башне, но не сумели оттуда уйти. И все из-за тебя.
— Изам…
— Он был инструментом в твоих руках. В поражении виновата ты, Грендаль.
Она вновь облизнула губы. Во рту не осталось ни капли слюны. Должен, должен же быть какой-то выход!
— У меня есть план получше, более дерзкий. Вы останетесь довольны. Ал’Тор уверен, что я мертва, а поэтому я могу…
— Не можешь.
Так тихо… и так жутко. Грендаль поняла, что лишилась дара речи. У нее отняли голос.
— Не можешь, — повторил Шайдар Харан. — Эту возможность предоставили другим. Но о тебе, Грендаль, не забудут.
Она с надеждой вскинула глаза на опущенное к ней безглазое лицо. Мертвые губы широко улыбались. Внутри у Грендаль все оборвалось.
— Нет, — сказал Шайдар Харан. — Я не забуду о тебе. И ты навсегда запомнишь то, что будет дальше.
Она распахнула глаза и не сдержала крика, когда к ней потянулась рука мурддраала.
В небе зарокотало; трава вокруг Перрина всколыхнулась. Как и в реальном мире, ее испещряли черные пятна. Умирал даже волчий сон.
Воздух полнился нездешними запахами — горящего костра, засыхающей крови, тухлых яиц и мертвой плоти какого-то неведомого ему животного.
«Нет, — подумал Перрин. — Нет, так не будет».
Он собрал волю в кулак. Эти запахи должны исчезнуть. И они исчезли, а на смену им пришли ароматы лета. Вокруг ожили и расцвели запахи травы, ежиков, пчел, мха, мышей, синекрылых голубок и пурпурного чечевичника.
Перрин решительно стиснул зубы. Реальность волнами исходила от него, смывая черноту с растений. Тучи над головой пошли складками, затем расступились, и на землю хлынул солнечный свет. Гром стих.
«И Прыгун жив, — подумал Перрин. — Несомненно! Я чую запах его шерсти. Слышу, как он резвится в траве».
Рядом появился волк — так, словно материализовался из тумана. Серебристо-серый, седой и старый. Перрин ощутил внутренний трепет от своего могущества. Он и впрямь был настоящим.
А потом Перрин увидел глаза волка. Лишенные всякой жизни.
Запах стал затхлым. Каким-то неправильным.
Перрин так сосредоточился, что даже вспотел от напряжения. Что-то в нем надломилось. Он снова забылся в волчьем сне, слишком глубоко в него уйдя; пытаться взять это место под контроль — все равно что удерживать волка в ящике.