И только теперь, в гробовой тишине квартиры, я позволила себе рассыпаться.
Я стояла, прижимая ладонь ко рту, заглушая рыдания, которые рвались наружу. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.
«Еще чуть-чуть, — шептала я себе, словно мантру, заклиная сбежавшее самообладание. — Сейчас он уйдет. Только бы он ушел».
Пока он одевался, я, как сомнамбула, накинула халат и собрала его разбросанные вещи. Футболка, носки, ремень. Каждый предмет был свидетельством его присутствия, частью того, от чего мне нужно было очистить свое пространство.
Я не стала убирать их в шкаф, как делала раньше. Аккуратная, почти стерильная стопка на стуле у выхода — вот и весь мой прощальный жест. Молчаливый, но недвусмысленный приговор.
Он всё понял. Его взгляд, поймавший эту стопку, выразил больше, чем могли бы слова.
«Камил, я…» — начал он, и в его голосе прозвучала знакомая нота вины, которую я когда-то так жаждала услышать. Теперь она была мне противна.
— Не надо! — мой голос прозвучал резко, как щелчок бича.
Я подняла руку, словно отгораживаясь от него невидимой стеной. Другой рукой я инстинктивно прижимала к груди простыню, как последнюю защиту от его взгляда.
Во мне оголились нервы, и я боялась малейшей искры, которая могла вызвать короткое замыкание. Я не могла позволить ему увидеть эту уязвимость. Не сейчас. Не после того, как с таким трудом выстроила оборону.
О боже. Этот невыносимый человек снова добился своего. Снова всколыхнул во мне те чувства, которые я клялась похоронить. Он снова заставил меня чувствовать.
И в этом было его главное предательство.
Он опустил голову и, не сказав больше ни слова, стал одеваться.
Я отвернулась к окну, в ночную черноту, усеянную огнями чужих окон, чужих жизней. По моему лицу, предательски горячему, текли слезы. Я смахивала их тыльной стороной ладони, грубо, с яростью, направленной на саму себя за эту слабость.
Я не стала ждать, пока он окончательно исчезнет из моей квартиры и из моего поля зрения. Мне нужно было убежать. Спасти остатки своего достоинства.
Я шагнула в ванную, захлопнула дверь и щелкнула замком. Этот тихий щелчок прозвучал громче любого хлопка дверью.
Спина скользнула по холодной поверхности двери, и я осела на пол, поджав колени.
Волна накатила внезапно и безжалостно. Тихое, почти беззвучное рыдание переросло в судорожные всхлипы, от которых сжималось горло и сводило живот.
Я плакала. Плакала о его предательстве в ресторане. Плакала о своей глупости — ведь я, как дура, поверила в то, что наша связь может быть чем-то большим.
Плакала от одиночества, которое обрушилось на меня с новой, сокрушительной силой.