Я не могла позволить себе этих слез тогда, в ресторане. Я должна была быть железной. Я не могла расплакаться сейчас, при нем. Я должна была быть стервой.
Но знал бы кто-нибудь, какая адская боль разрывает меня изнутри! Как эти осколки разбитых иллюзий впиваются в самое нутро, раня и кровоточа.
Весь этот хрупкий мир, что я с таким трудом выстраивала последний год, позволяя ему подходить всё ближе, рухнул в одно мгновение.
В то мгновение, когда я увидела, как его губы прикасаются к губам другой женщины. Так же, как они прикасались ко мне. С той же страстью? С тем же огнем?
А сейчас… Сейчас у меня есть шанс. Шанс построить отношения с мужчиной. Не из-за долга, как в первом браке с Ярославом. Не под давлением обстоятельств и не в плену собственной глупой надежды, как с Максимом.
А по любви. Настоящей, взрослой, ответственной.
Я должна перерезать эту пуповину, что связывает меня с ним на эмоциональном уровне. Он больше не должен иметь надо мной власти.
Его место в моей жизни — или на его условиях, холодных и бездушных, или никакого.
И мысль о том, чтобы «символически присвоить его пенис», как он, наверное, думает, вызывала у меня лишь горькую усмешку.
Мне нужна была не часть его, а всё. Или ничего.
Единственным слабым утешением служило одно: его задело. Задело мое ледяное спокойствие. Мои расчетливые, бездушные слова.
Я стала его собственным отражением, тем самым циничным монстром, которым он всегда пытался быть.
Я отзеркалила его философию, его жестокость, его страх перед близостью. И в его глазах я увидела не просто злость. Я увидела растерянность.
И в этом была моя маленькая, горькая победа.
Я не унизилась до истерик. Не бросилась ему в ноги. Я сохранила единственное, что у меня осталось, — свою гордость.
Пусть он видит меня сильной. Стервой. Расчетливой стервой, которая использует людей и выбрасывает их, как использовали ее. Пусть.
Но эти слезы, эта боль, это отчаяние, выплеснувшиеся здесь, на холодном кафельном полу, — только мое. И никто не отнимет у меня права на них.
Надежды на то, что рядом есть кто-то, кто поймет и примет, больше не существовало.
Максим был. Как факт. Как удобный и проверенный сексуальный партнер. Да, он был. Но он был абсолютно чужим.
И жгучее сожаление о том, что мне не хватило духу выгнать его раз и навсегда, смешивалось с пониманием: это было бы слишком просто. Слишком эмоционально.
Но он почувствовал себя использованным. И ему, видите ли, это не понравилось.
Мальчик решил, что может играть в эти игры без последствий? Что он может ранить и уходить безнаказанным?