Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения или разочарования.
Только нежность и та самая, неподдельная уверенность.
— Нет, — ответил он просто, без тени колебаний.
— Почему? — прошептала я, и в этом вопросе был крик всей моей израненной души, всех моих страхов и надежд. — Почему ты так в этом уверен?
Он приблизил свое лицо к моему, его дыхание смешалось с моим.
— Потому что я люблю тебя, — произнес он тихо, касаясь моих губ своими, и в этом прикосновении была не страсть, а обет. — Всю. Со всем твоим «багажом». С твоей силой, с твоей работой, с твоей дочерью, которую я уже тоже успел полюбить. Тебя. Такую, какая ты есть.
И прежде чем я успела что-то сказать, прежде чем мой разум успел выстроить новую линию обороны, мои губы сами прошептали в ответ, повинуясь не мысли, а какому-то древнему, истинному знанию, жившему глубоко в сердце:
— Я тоже люблю тебя.
Эпилог 2. Его сердце билось в ритме «сегодня, завтра, всегда». Рядом с ней
Максим
Лучи позднего сентябрьского солнца растягивали по асфальту длинные тени, а я вжимался в педаль газа, стараясь не нарушать правила, но и не теряя ни секунды.
Иррациональное, почти паническое чувство охватило меня, как только я взглянул на часы.
Опоздать сегодня — значило бы нарушить не просто договоренность, а новый, хрупкий и такой ценный ритуал нашей общей жизни.
Парковка у контактного зоопарка была почти пуста.
Мое сердце учащенно забилось, когда я заметил их у входа: две одинокие фигуры на фоне заходящего солнца.
Камилла, закутавшись в легкое пальто, переминалась с ноги на ногу, а Полина, поглощенная важностью момента, неподвижно стояла, уставившись на вход, как часовой, забытый на посту.
Я почти бежал к ним, ветер свистел в ушах, а в голове лихорадочно складывались оправдания.
«Пробки, срочный звонок, всё что угодно…»
Но, подбежав ближе и увидев лицо Полины, я понял — ничто не сработает.
Она встретила меня не просто строгим взглядом.
Это был целый спектакль из разочарования, возмущения и подчеркнутой трагедии, разыгранный на маленьком личике с истинно актерским мастерством.
Сложив ручки на груди и выпятив губки, она была похожа на разгневанного херувима.
Я едва сдержал смех, почувствовав, как напряженность момента тут же растаяла.
Камилла, стоя за ее спиной, не пыталась ее урезонить.
Она смотрела на эту сцену с мягкой, понимающей улыбкой, в которой читалось: «Ну что, герой, выкручивайся».
— Девочки мои, простите! — выдохнул я, останавливаясь перед ними и демонстративно хватая себя за сердце. — Меня похитили инопланетяне. Прямо с тракта. Пришлось вести с ними переговоры о свободе.