Скотина.
Скотина, скотина, скотина. Ненавижу!
Я хотела пойти и вмазать ему. Тем самым телефоном. Прямо по лицу. Пусть треснет. Пусть разобьется. Пусть он увидит, что я знаю. Пусть ему будет больно. Так же больно, как мне сейчас.
Но что-то меня удержало.
Потому что Кира не спала. Потому что если я сейчас пойду и устрою скандал — дочка услышит и выйдет. Увидит. Запомнит навсегда. Запомнит, как мама с папой орут, как летит телефон, как папа оправдывается, как мама плачет. Она будет помнить это всегда.
Я не могу.
Я не имею права.
Я закрыла телефон. Положила на место. Легла на свою половину кровати. Свернулась калачиком, поджала колени к груди, обхватила себя руками.
Я не плакала. Слез не было. Была пустота. Огромная, холодная пустота, которая заполнила все внутри.
И одна мысль, четкая, болезненная:
«Предупрежден — значит вооружен».
Я не скажу ему. Не сегодня. Позже.
Я узнаю, кто она. Я узнаю, что происходит. А потом… потом я решу, бить его полотенцем, сковородой или вышвырнуть из дома. Но сначала узнать! Все. До последней буквы.
Я сжала кулаки под одеялом.
И не спала всю ночь. Слушала, как за стеной возится дочь, как затихает дом, как где-то далеко лает собака. Как он дышит на своей половине кровати. Ровно. Спокойно.
Ничего не подозревая.
***
Утром я выглядела паршиво
В шесть я не смогла больше лежать в кровати. Посмотрела в зеркало в ванной и не узнала себя. Глаза красные, под ними — круги, какие бывают у матерей, чьи дети не спят по ночам. Или у женщин, которые узнали, что их муж изменяет им с их же собственным фото.
Волосы торчали в разные стороны. Кожа серая. Я наклонилась к крану, плеснула в лицо ледяной водой. Раз. Другой. Десятый.
Не помогло.
Я машинально сварила кофе, разбудила Киру, накормила ее кашей. Она смотрела на меня внимательно, словно все понимала.
— Мама, а можно я сегодня не пойду в садик?
— Нельзя.
— А почему?
— Потому что маме надо на работу.
— А папа?
— Папа дома, но он занят. У него тоже… работа, — я с трудом процедила это сквозь зубы.
Знала я теперь какая у него работа.
— Тогда я с папой буду.
Артем вышел на кухню, когда я завязывала Кире шнурки. Он был в трусах и майке, сонный, взлохмаченный, и в другое время я бы улыбнулась — он был похож на большого медведя, которого разбудили не вовремя. Сейчас я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается тошнота.
— Кофе есть? — спросил он.
— На плите.
Он взял чашку, отпил, поморщился.
— Горький.
Я специально не положила. Пусть пьет горький. Пусть ему будет горько. Пусть хоть что-то в этом доме будет горьким для него. Не одной же мне все.