Чтобы он не слышал.
Плечи судорожно вздрагивали, а по лицу текли уже не капли воды, а поток горького, соленого отчаяния и бессилия.
Чем быстрее пройдет — тем лучше.
Вытерлась грубым полотенцем докрасна, будто пытаясь стереть с себя весь день и всю грязь. Надела чистую одежду, еще раз посмотрела на свое отражение в зеркале. Больше не грязная и растрепанная, но все еще разбитая и опустошенная.
Мой дом больше не крепость, муж — не опора. А Варя… она поймет, когда вся грязь всплывет на поверхность. Если получится — то сразу. Если нет — набьет шишки, но получит горький опыт.
Пока я была в душе Леша не сдвинулся с места. Он все так же полулежал на диване, уткнувшись в огромный экран, где мускулистые парни в яркой форме гоняли шайбу. На экране в верхнем углу показывали счет — 0:2 в чью-то пользу.
Это была картинка идеального вечера. Картинка полная лжи.
Я прошла через всю комнату и встала прямо между ним и телевизором. Плазма освещала мою спину, бросая его лицо в тень. Он даже не повел бровью, просто продолжил смотреть сквозь меня, будто я была прозрачной.
— Как давно и как часто ты трахаешь свою секретаршу?
Покровский не вздрогнул. Не отпрянул. Не изменился в лице. Хорошее качество для политика. Плохое для мужа.
Его веки медленно приподнялись, и он перевел на меня взгляд, полный чистого, неподдельного раздражения. Так смотрят на назойливую муху, которая жужжит и кружится где-то рядом, но от нее нет никакой возможности отмахнуться. Зато лицо оставалось маской абсолютного, леденящего душу спокойствия.
Он тяжело вздохнул, словно усталый взрослый, которому надоели капризы ребенка, пожал плечами и отвел глаза обратно на экран, поверх моего плеча.
— Оль, день был сложным. Я просто выпустил пар. Не бери в голову. — Его голос был ровным, скучающим, словно он рассказал про очередное бессмысленное совещания, на котором ничего не решилось, но пропускать казалось невозможным. — Это ничего не значит. Уже все закончилось.
Он сделал паузу, чтобы не пропустить что-то важное на экране, и лишь потом добавил, словно вскользь, будто сообщая, что на улице похолодало:
— Я люблю только тебя.
— Ты в своем уме, Покровский? Или не тебя я сегодня застала в машине на окраине города развившимся с малолеткой?
— Зачем ты нагнетаешь, Оль? Не зацикливайся, отойди. Тут важный матч.
Я застыла, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить услышанное. Его слова висели в воздухе — плоские, пустые, лишенные всякого смысла. Они не имели веса, не имели последствий. Как будто он сказал, что купил новую рубашку.