Здесь была настоящая страсть.
Настоящие эмоции.
Я стояла перед ним, вся сжавшись в комок от невыносимой боли, а он смотрел сквозь меня, затаив дыхание. Его мир был цел и невредим. Мой — разлетелся на осколки. И ему было все равно.
Что-то внутри меня снова оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Этот тихий, ровный гул в ушах сменился оглушительным звоном. Я видела, как его глаза, полные живого, настоящего интереса, следят за дракой на экране. За чужими людьми. За чужими жизнями.
“В этом весь он — Касьянов! Артем Касьянов снова слетел с катушек, дорогие зрители. Но в этот раз он просто превзошел себя. Матч остановлен. Вероятно руководство клуба, которое допустило выход игрока в неадекватном состоянии на лед будет оштрафовано и подвергнуто критике” , — твердил голос с экрана.
Я слушала вполуха. И мой мозг не сразу распознал ухмылку удовлетворения на лице Покровского.
— Знал, что это ублюдок рано или поздно слетит с катушек. Он же псих, это было давно ясно. Согласна? — вопрос заданный мне словно между прочим, будто мы обсуждаем что заказать на ужин: суши или пиццу — выбесил и запустил мою собственную вендетту.
Мой взгляд, застланный пеленой ярости, метнулся по комнате в поисках хоть чего-то, что могло бы пробить эту броню равнодушия. И остановился на
хрустальной
стеклянной китайской вазе. Глупой, безвкусной, страшненькой вазе, подаренной его матерью на нашу первую годовщину. Символе всего показного, фальшивого, что было в нашей жизни.
Я не думала. Мое тело действовало под действием адреналина. Тяжесть стекла идеально легла в руку..
— Вот теперь ты меня выслушаешь, — прошипела я, и голос мой звучал чужим, низким, полным ненависти. — А не эту бездушную коробку!
Я замахнулась и изо всех сил швырнула ее в сияющий экран. Прямо в центр, где крупным планом показывали горящие яростью (прямо как сейчас у меня самой) глаза Артема Касьянова.
Громовой хлопок, сухой, как выстрел. Ослепительная вспышка. Экран погас, превратившись в паутину трещин, расходящихся из черной дыры в центре. На секунду воцарилась оглушительная, звенящая тишина, которую не мог заглушить даже свист в собственных ушах.
И эту тишину взорвал он.
Леша вскочил с дивана с таким стремительным рывком. Его лицо, наконец, исказилось настоящей, неподдельной эмоцией. Шок. Неверие. И ответная злость.
— Ты совсем охренела?! — заревел он, и его голос, всегда такой ровный и контролируемый, сорвался на визгливый крик. — Это же телек за полмиллиона! Да я тебя…
Он не успел договорить.
— Мам, пап? Что происходит?