Вот же скотина! Покровский — это низко даже для тебя.
Словно кто-то со всей силы ударил меня в солнечное сплетение, выбив воздух из легких. Он не только изменил. Не только заставил меня пройти через этот ад. Он еще и выставил меня виноватой перед собственной дочерью. Удобно же все вывернул: я — плохая, нерадивая мать, бросившая ребенка под ливнем, а он — герой, который, сорвавшись со своего “важного совещания”, все-таки приехал.
На деле мог бы забрать раньше, но наверняка решил по-быстрому кончить свои дела и забросить секретаршу домой, чтобы она не промочила свои талантливо развигающиеся ноги в лужах.
— От дома твоего репетитора есть прямой автобус, — парирую устало ее претензию.
— Автобус? Серьезно?
— Ты стала слишком высокомерной для общественного транспорта?
— Папа говорит, что скоро станет политиком. Разве дочка политика должна ездить на автобусе?
— Дочка политика должна показывать положительный пример своим поведением и учебой. А пока, Варя, ты ни первым ни вторым особенно не блещешь! Хватит болтать с подругами — готовься к контрольной по алгебре, — огрызнулась я, шагнув в ванную и закрывая за собой дверь.
С ней спорить у меня сил совсем не было.
Тем более тратить силы перед сражением, которое у меня еще впереди.
***
Я заперлась в ванной, повернула замок и прислонилась лбом к прохладной поверхности двери. Снаружи все еще доносился гул телевизора и смех комментатора. Леша прибавил звук, чтобы заглушить мой спор с дочерью? Очень может быть.
Его мир продолжал существовать, как ни в чем не бывало.
С трудом стянув с себя мокрую, тяжелую от грязи одежду, я бросила ее в кучу на полу. Выкинуть. Сжечь. Уничтожить. Она лежала там, как молчаливый свидетель ужасного преступления. И моеей боли. Такое при себе оставлять нельзя.
Я залезла в душ и включила воду на полную мощность, выкрутила кран почти до кипятка.
Горячие струи обожгли кожу, но внутри меня была ледяная пустота. Я стояла, сгорбившись, опираясь ладонями о скользкую стенку, и позволила воде бить по затылку. Грязь с волос и тела стекала коричневыми ручейками, кружилась у ног и исчезала в сливе.
Но ощущение предательства, липкое и противное, не смывалось. Оно въедалось глубже в кожу. Я закрывала глаза и видела его руки на Соне. Ее губы на его губах. Его лицо, когда она собиралась расстегнуть его ширинку. Воображение раскрашивало картинку звуками, стонами, шлепками. Это произошло не в первый раз.
И не в последний, конечно.
После оцепенения пришли слезы. Тихие, бесшумные, смешивающиеся со струями воды. Я плакала, закусив губу, чтобы не издавать ни звука. Чтобы никто не услышал.