Отец, разумеется, знал. Когда Кирилл отказался присутствовать на ежегодном балу Боярской думы, Потёмкин вызвал его в кабинет и поинтересовался, не собирается ли сын «и дальше водиться с полуграмотными реформаторами, воображающими, будто мир можно починить памфлетами». Кирилл ответил, что починить памфлетами нельзя, а вот школами можно, и что одна школа для простолюдинов приносит больше пользы, чем десять балов. Потёмкин посмотрел на него с той снисходительной усталостью, которую приберегал для особых случаев.
«Перерастёт», — сказал он потом кому-то по магофону, думая, что Кирилл ушёл. Кирилл стоял за дверью и слышал каждое слово.
Он не перерос
Маговизор ожил. Суворин сидел в кресле ведущей. Растрёпанные усы, разбитая губа, тёмное пятно засохшей крови на подбородке, порванный рукав дорогого пиджака. Медиамагнат выглядел так, словно его протащили по лестнице лицом вниз.
Медимагнат заговорил. Каждое слово звучало так, словно его вытаскивали из горла клещами: надломленный голос, запинки, судорожные вдохи между фразами. Потом медиамагнат произнёс имя Потёмкина.
Кирилл услышал фамилию отца в контексте слов «заказчик» и «организатор искусственного Гона».
Он сел на край кровати. Ноги сами подогнулись. Суворин продолжал говорить, описывая в подробностях схему. Кирилл слушал про уничтоженные деревни, и привычная картина мира, в которой отец был циником и манипулятором, но не убийцей, разваливалась на куски с каждым новым словом. Циник не натравливает Бездушных на мирные деревни. Манипулятор не убивает крестьянских детей ради политической выгоды.
На экране появился Платонов. Кирилл видел его раньше: в записях интервью, в новостных сюжетах, в тех самых оппозиционных каналах Пульса, на которые был подписан тайно от отца. Высокий, широкоплечий, с прямым и непреклонным взглядом.
Он следил за тем, что делал Платонов в своих владениях, и с каждым месяцем осторожная надежда крепла. Академия в Угрюме, где простолюдины учились вместе с боярскими детьми. Кадетский корпус, куда забирали сирот с улицы и давали им крышу, еду и будущее. Процессы против Общества Призрения, которое десятилетиями торговало детьми, и ни один князь Содружества не пошевелил пальцем, пока Платонов не опубликовал информацию. Кирилл читал эти списки в Эфирнете и нашёл в них две фамилии смоленских чиновников, которых отец принимал у себя за ужином.
Платонов не был идеальным. Кирилл видел и аннексии, и войны, и жёсткие методы. Для него Платонов был доказательством того, что система может быть другой. Что можно управлять княжеством без эвфемизмов и без того, чтобы превращать собственную жену в декорацию.