Руны вспыхнули разом, ярче, чем в Муроме, — не тусклое мерцание, а ровный, плотный свет, залившийся в каждую трещину и выемку. Гул мегалитов ударил по телу физически, прокатившись от подошв сапог до макушки. Глубже, мощнее, чем в первый раз. Не вибрация камня — пульс самой земли, тяжёлый и неторопливый, словно ещё одно сердце билось далеко внизу, под слоями глины, гранита и базальта.
Я шагнул в центр круга.
Мир погас .
Первая волна обрушилась без предупреждения. Передо мной развернулась картина, от которой перехватило дыхание. Она не поражала красотой — она поражала масштабом. Моя армия. Вся, разом, растянутая на тысячи километров.
Гарнизон в Угрюме — ночная смена на стенах, усталое спокойствие, ровное мерцание светокамней, скрип сапог часового на бастионе. Защитники Владимира — рутинные патрули, тихий разговор двоих дружинников у ворот, один рассказывает другому о дочери, которая научилась ходить. Ярославль — тревожное ожидание, командир на стене всматривается в тёмный лес, пальцы на рукояти сабли побелели от напряжения. Кострома и Муром — караульные костры, гул перекличек, рутина, держащаяся на дисциплине Тимура Черкасского и Степана Безбородко. Корпус на марше, мой корпус — натёртые ноги, тяжесть оружия, запах пота и крови, негромкий говор у догоревших костров. Белорусские ополченцы с совершенно иной тональностью — не усталая привычка, а злость, накопившаяся за два десятка лет и наконец нашедшая выход. Дружинники самого Данилы — нервное, голодное предвкушение, как у волков, которые учуяли добычу и знают, что погоня близка к завершению.
Каждое лицо — отдельная жизнь, доверенная мне. Не фишки на карте, не числа в рапорте. Живые люди, с семьями, страхами, надеждами. Я чувствовал их так, словно стоял рядом с каждым. Солдата, который не мог уснуть, потому что утром видел, как рыцарский клинок рассёк его товарища от плеча до пояса. Женщину-стрелка в Угрюме, которая мерила шагами парапет, думая о муже, ушедшем с моей армией. Новобранца из гарнизона Стрельцов под Муромом, который впервые в жизни стоял в дозоре с настоящей винтовкой и боялся настолько сильно, что зубы стучали.
Давление было чудовищным. Не ментальная атака — чистый вес ответственности, сгустившийся до физической тяжести. Моё тело дрогнуло. Воздух загустел, превратившись в свинцовую взвесь, заполнившую лёгкие.
Святилище безмолвно спрашивало: «Способен ли ты нести это?»
Я выпрямился, вдавив подошвы в каменный пол. Когда-то, в прежней жизни, я нёс на плечах бремя целого континента. Армии, которые насчитывали десятки тысяч клинков. Города, которые строились и горели. Народы, которые ненавидели меня и молились на меня в равной мере. То, что давило на меня сейчас, было осколком той ноши, привычной, как вес собственных доспехов.