— Трое. Жар у них сильный, не сходит. А Сёмка… — пацан судорожно вздохнул, — он, кажись, спину повредил. Не шевелится совсем.
Сёмку помню. Неугомонный пацан. Не хочет как папаня, Андрей Петрович, на сыроварне сидеть, всё бы ему в конюшне да с саблями скакать.
В двери просунулась голова конюшенного:
— Госпожа кельда, я вашу Зайку оседлал, можно ехать.
— Давай Вербу ещё, у него, поди, лошадь устала.
— Сей момент! — голова исчезла.
— Петя, жди. Я быстро.
Хорошо, что мастерскую устроили прямо рядом со спальней. Проскакиваю в гардеробную. Натягиваю тинсулейтовый комбез. Эстетика средневековья — это, конечно, прикольно. Но иногда мы голосуем за практичность.
Бегу назад.
— Пошли.
Во дворе нас уже ждут две осёдланные лошади, четыре человека моего персонального сопровождения и Андле, все верхами. Откуда тут взялась Андле — ума не приложу. С утра ещё её в замке не было. Но раз она с нами — значит, так нужно.
— Привет, дорогая!
Андле улыбается своей странной полуулыбкой.
— Привет, кельда.
— Ну что, ребятушки, время дорого. Вперёд.
МУТНАЯ ИСТОРИЯ
Дорога до Горбушки была чистой. Видно, что снежный плуг ходил тут совсем недавно, а снегопадов больших в последние дни не было, так что добрались за полчаса.
По дороге услышали путаную историю про троих пацанов, которые зачем-то ушли чуть не к самой границе, один провалился под лёд, а двое вытаскивали, да долго мокрыми добирались до дому, причём Сёмку везли на волокуше, поскольку на коня он сесть не мог и, похоже, действительно повредил спину. В результате мы имеем троих сильно простывших детей, у одного из которых подозрение на перелом позвоночника.
Странным образом в рассказе присутствовал медвежонок-одногодок, раненый, но живой.
Мы с Андле накидали кучу вопросов, но история продолжала оставаться невнятной.
Ну, да ладно. Сперва пацаны, потом разборки.
На подъезде к деревне Петька, всё больше беспокоившийся, выдвинулся вперёд — как я и предполагала, к усадьбе сыровара.
Ворота стояли распахнутыми настежь, и из дому уже выскочили несколько женщин в наспех накинутых платках, а кто и так, в домашнем. Лица испуганные и заплаканные, но не воют — значит, пацаны живы.
Мы подъехали прямо к крыльцу. Из сугроба выскочил здоровый чёрно-белый алабай и, припадая на передние лапы и бешено вращая обрубком хвоста, начал виться вокруг Андле. Та присела на корточки, почесала кобеля между ушами и, заглянув ему в глаза, пошла к одному из сараев. И хотя на лице её блуждала всё та же полуулыбка, все встречные с поклонами отскакивали у неё с дороги.
Ну, значит — так надо.