Ожидание даже самых объективных и реальных неприятностей — почти всегда заканчивается вольной или невольной переоценкой пусть и самых железных выводов, ну и погружением в воспоминания.
Правда, нынешний поток мыслей случайно вызвал мой оруженосец, развлекавший то ли меня, то ли себя болтовней. Парень тоже был бастардом, как и Дирк, но с отцом у него никаких проблем не предвиделось. Ну — на средневековый манер, конечно.
Тот его признал — пусть и бастардом, то есть без малейшего права на наследство — однако денег не жалел и чем мог, помогал. Даже если не был согласен. Судя по оговоркам парня, батя его выбор сына не одобрял.
Рекомендация, которую мне дал Вальдемар — это было одолжение именно отцу парня. Так называемому «вольному» волшебнику, даже не претендовавшему на мантию магистра в гильдии Дижона, а достаточно неплохо устроившемуся в магистрат городской. Их штатным мастером Высокого искусства.
Отец у парня вышел из семьи преуспевающих местных буржуа, и судьба его была прямой как стрела. Тем более что законно появившиеся на свет незаконнорожденные — в это время не считались чем-то особенно неправильным.
Но вот его бастард — напрочь не захотел ни в маги, ни в купцы, ни в мастера. Парень, по-моему, насмотрелся на парадные выезды герцога, вот и вбил себе в голову, что хочет стать именно воином.
Вдвойне удивительно, тем более что даже рыцарем его светило лишь в случае крайне редкой удачи. Благородными ни папаша, ни тем более он не были. А поскольку рыцарем не был и я, то оруженосцем он был лишь по названию.
Просто из-за того, что выполнял эти обязанности. И кстати, очень хорошо показал себя в недавней заварушке. Поэтому гарантированный максимум в ближайшие годы — сержант. Здесь — это был статус для таких, как он. Вроде — дипломированного «воина-ветерана».
Поэтому и статус у парня был «паж», и платил я ему столько, сколько полагалось, а исполнял он обязанности «оруженосца». В общем, сплошные заморочки.
Ну и «спорили мы», в сущности, ни о чем. Если так вообще можно назвать разговор между слугой и его хозяином в средневековье, о вещах философских. Если сильно упростить, то со всем своим детско-юношеским максимализмом, он уважительно отстаивал точку зрения, что на стороне Зла бьются только «уроды», а за Добро — непременно «красавцы».
А у меня было слишком много своих и во многом невеселых мыслей, и поэтому я его скорее немного троллил, чем и впрямь пытался переубедить:
— Ну как же господин, люди прекрасны, а орки, гоблины или, прости Господи, те ужасные твари, с которыми мы бились в аббатстве — просто ужасны! — настаивал он.