Всё его тело, казалось, источало жар. Не было больше ни шутливой учтивости, ни вечной весёлости, ни подтруниваний – ничего того, что долгое время защищало их друг от друга.
Не было ни препаратора, ни наследницы. Были только молодые мужчина и женщина – подумав об этом, Омилия задрожала.
Как-то вышло, что теперь уже он оказался сверху, и сквозь плед она ощутила, как камушки впиваются в спину. Это отрезвило – но ненадолго, потому что Унельм снова впился в неё поцелуем. Омилия закрыла глаза. Дрожащее, алчущее солнце жило в темноте.
Дыхание Ульма стало хриплым, когда, повернувшись, она ощутила бедром твёрдость и пугливо отпрянула – а сразу вслед за тем прижалась сильней.
– Мил, – прошептал он, и она испугалась, что он хочет остановить их, – и снова поцеловала, съедая слова.
Она потянула его руку вниз, но Ульм мягко отстранился, продолжил целовать её в шею, обнажившиеся ключицы, плечи – но не больше того.
Омилия снова подалась вперёд – а потом неподалёку глухо, тревожно запела ивнянка – кьертанская птичка, которой не место было в драгоценных садах Рондана.
Унельм помог ей привести в порядок причёску – каждое прикосновение обжигало, но Омилия сидела неподвижно, слепо уставившись на потемневшее пятно от вина на накидке.
– Хочешь, попробую песком оттереть? – спросил Унельм.
Она покачала головой.
– Отдам Веделе, и всё.
Странная неловкость повисла между ними.
Собираясь уходить, она протянула ему руку – и Ульм взял её, притянул Омилию к себе и поцеловал.
– Я… увлёкся, – прошептал он. – Ты в порядке?
Она заставила себя улыбнуться.
– В порядке. Но, быть может, господин фокусник, всё это время нам и вправду стоило обсуждать ваши ночные прогулки.
Она совсем не была в этом уверена.
– Хотела бы пойти со мной в следующий раз? – спросил Ульм так просто, будто она хорошенькая подавальщица, которую он зовёт прогуляться после смены в кабаке.
Омилия отвела взгляд:
– Некоторые вещи не под силу даже наследницам.
– А мне, может, под силу. – Он улыбнулся. – Если ты этого хочешь, я что-нибудь придумаю, Мил. Увидишь.
И – как всегда рядом с ним – она заглушила голос разума и кивнула.
Он сидел в коридоре – белом, пустом – и тупо смотрел на дверь, за которой скрылись Иде и Солли. Чёрная дверь – как раскрытая пасть снитира на белом снегу. Пасть, всегда готовая поглотить всё, что ему дорого.
За окном было темно. Они пришли сюда ночью, прокрались, как воры, – ради того, чтобы узнать: что уготовано их ребёнку?
Он и в самом деле подумал об этом так, Мир и Душа. «Их ребёнку».