— Ничего, — прошептала я, касаясь прохладного стекла кончиками пальцев. — Мы ещё посмотрим, кто кого. Вудсток не сможет защитить тебя от закона. А закон, когда у меня будут нужные бумаги, будет на моей стороне.
Через две недели Бартоломью Крейн сидел в моей гостиной, и от него несло так, что пришлось приоткрыть окно, несмотря на зимнюю стужу.
Это был жалкий человек. Лет пятидесяти, с опухшим от пьянства лицом, красным носом в прожилках и трясущимися руками, которые он всё время пытался спрятать. Одет в обноски, которые Милли купила ему по дороге, но они всё равно сидели на нём мешком. Глазки бегали по моей гостиной, жадно ощупывая хрусталь, позолоту, ковры. Идеальный инструмент.
— Леди Вивьен! — Он вскочил, едва я вошла, и залебезил, пытаясь ухватить мою руку, чтобы поцеловать. От него разило перегаром и потом. — Какая честь! Какая красота! Я слышал, вы первая красавица, но чтобы настолько… Просто богиня! Чем обязан такому счастью?
— Садитесь, господин Крейн. — Я брезгливо отдёрнула руку и указала на стул, сама же села напротив, в кресло. — У меня к вам дело.
Он сел, но продолжал ёрзать, как нашкодивший пёс, которому и страшно, и хочется.
— Дело? Для такой красивой леди — всё, что угодно! Хоть луну с неба!
— Ваша племянница, Лилиан Эшворт, — начала я без предисловий, — доставляет мне проблемы.
Крейн насторожился. Бегающие глазки на миг замерли.
— Лилиан? А что она? Я её лет десять не видел, если не больше. С тех пор как её мать… того… преставилась. Девчонка ещё совсем мелкая была, глупая. А что она натворила?
— Она объявилась, — жёстко сказала я. — И заявляет права на поместье Эшвортов. Поместье, которое по праву должно принадлежать вам.
Крейн моргнул. До него не сразу дошло.
— Мне?
— Вам, — я кивнула и пододвинула к нему по столу лист гербовой бумаги, искусно составленный моим стряпчим. — Как ближайшему родственнику по материнской линии. Вот документ, который подтверждает, что Лилиан недееспособна. Что она страдает помутнением рассудка с детства и не может управлять имуществом. В таком случае поместье переходит к вам, как к опекуну.
Глаза Крейна загорелись жадным, нездоровым огнём. Он протянул трясущуюся руку к бумаге, но прочесть ничего не мог — только водил носом.
— И что я должен сделать? — спросил он хрипло.
— Подписать, — я протянула ему гусиное перо, макнув его в чернильницу. — И подтвердить под присягой в суде, что ваша племянница безумна. Что она всегда была странной, замкнутой, а после падения с лестницы в детстве и вовсе потеряла рассудок. Что она неспособна отвечать за свои поступки.