— Так не дозволено московиту где попало шастать, — уверенности в голосе пожилого воина, впрочем, не было. — Нам пан воевода только до церкви велел его проводить. И сразу назад.
— А здесь разве не церковь? — оглянулся по сторонам служка. — А домишко чуть ли не стена к стене с ней стоит. Ты уж сделай милость, пан Войцих, — продолжил отец Аврамий льстить уряднику. По своему положению тот на то, чтобы называться паном, не тянул: — Дозволь.
И тут Филарет решился. Что он терял, согласившись на встречу со спрятавшимся в доме священника посланцем? Жизнь? Мука это, а не жизнь! Ему, представителю одного из самых знатных родом русского царства годами гнить в польских подземельях, терпя издевательства тупых стражников? Или, получив видимость свободы, играть роль пешки в хитроумных замыслах богом проклятых латинян? Чем это лучше смерти? Тем более, что судя по начавшим доходить слухам, у иезуитов вновь что-то пошло не так: Годунов до сих пор жив, его сестра с младенцем здравствуют, стрелецкий бунт никак не начнётся.
Да и вряд ли в доме священника его ждут с ножом в руке. Зачем? О нём на Руси уже забывать стали. Сторонники казнены или отправлены в ссылку, вотчины и промыслы конфискованы, холопы разогнаны и нашли себе других хозяев. Только на Марию Шуйскую с сыном опереться и может. Но даже если, паче чаяния, царевич Иван вернёт себе отчий престол, в том заслуги Филарета не будет. Нет у него больше возможностей как-то в этом сыну Василия Шуйского помочь.
Так почему тогда не выслушать, что ему неведомый посланец сообщит? Хуже, чем есть, уже быть не может!
— Дозволь, пан Войцих, мне над болящем таинство святое свершить. Тебе сие богоугодное дело зачтётся. А покуда прими от меня в знак благодарности.
Несколько золотых монет, развеяли все сомнения урядника и уже через несколько минут Филарет вошёл в неказистый дом местного священника. Войцих с надворными казаками остался снаружи, даже не подумав по этому поводу возразить. Посмертная исповедь — это тебе не простая церковная служба. Там только священнику, что станет посредником между умирающим и Богом, место есть.
— Михайло, — через силу выдавил Филарет, едва войдя в дом. — Выходит, всё же западня. Перехитрили меня иезуиты.
— Нет, владыко, не западня, — криво улыбнулся Бутурлин. — Я теперь царю служу, а не латинянам. За ту службу и прощение от государя за былое воровство надеюсь получить.
— Думаешь, простит? — Романов мазнул взглядом по отцу Варфоломею, который, стараясь не отсвечивать, притулившегося в самом уголке собственного жилища и, решившись, сел за стол, напротив бывшего любимца второго самозванца. — Вина за тобой, Михайло немалая. Как я слышал, до последнего руку тушинского вора держал.