Китти
«Ты пожалеешь, что отказала мне сейчас», — голос старика-инквизитора, холодный и вкрадчивый, всё ещё звучит в моей голове, заглушая даже рёв грозы за окном.
«Сама будешь раздвигать ноги передо мной и умолять взять тебя, чтобы облегчить Жгучую Хворь. А пока… наслаждайся болью. При следующем приступе будешь умнее. И послушнее».
Он ушёл, оставив меня сгорать заживо, довольный моими мучениями. И теперь я одна. Совсем одна с этой проклятой болезнью, которая сжирает меня изнутри.
Боль почти так же невыносима, как и садистская ухмылка инквизитора.
Но я не сдаюсь. Я выбираю агонию вместо покорности. Только с каждой новой вспышкой жара, что выкручивает тело, моя решимость тает, как воск.
Огонь.
Он пожирает меня, превращая кровь в кипящую лаву, а кости — в раскалённые угли.
Я больше не кричу, на это просто не остаётся сил. Лишь цепляюсь слабеющими пальцами за единственный островок реальности в бушующем пламени — маленький, увядший цветок эдельвейса, который никто, кроме меня не видит. Последнее, что осталось у меня от прошлой жизни.
На память о сестре.
Алия хотела спасти меня. А я не могла позволить умереть ей!
Я сорвала этот волшебный цветок в степи, у самой магической Завесы, там, где моя сестрёнка пряталась от стражей. Годами Алия скрывала свою болезнь, но однажды не смогла сдержать жар и подожгла амбар на ярмарке.
Больных Жгучей Хворью боятся не хуже чумы. Их изолируют. И они долго не живут…
Алия говорила, что инквизиция ставит таким клеймо, чтобы запечатать Хворь. И тогда человек сгорает заживо изнутри, мучительно и долго, в одиночестве, в каменных казематах.
Ходят слухи, что знать может поделиться магией и облегчить страдания больного. Но сестра отказалась принять предложение инквизитора о помощи.
Какая же я была наивная, когда думала, что он облегчит её страдания. Что с его артефактами сестра сможет прожить ещё ни один год…
Теперь я знаю, что инквизитор требует за свою помощь взамен!
Шёлковые простыни холодят горящую кожу, как насмешка. В этой роскошной темнице, в спальне королевского инквизитора, где даже кандалы на моих запястьях из полированного серебра, агония, должно быть, тоже считается произведением искусства. Бархатные подушки не могут заглушить звон цепей.
Алия была недовольна, что я её нашла. Наверное, это я виновата. Наверное, это меня выследили инквизиторские псы.
Тогда её Хворь вырвалась наружу, грозя испепелить нас обеих. Она толкнула меня прочь, крикнув, чтобы я бежала, а сама шагнула в это марево, в никуда.