Игра вступила в новую, куда более опасную фазу. И я знала, что за мной теперь будут следить.
Постоянно.
После встречи наверху и того оглушительного медийного прорыва, который за ней последовал, воздух вокруг, как и вся моя жизнь, казалось, начал звенеть от напряжения. Мы летели ввысь, словно ракета на каком-то сверхзвуковом топливе!
Моя популярность взлетела до небес, но вместе с ней росла и тяжесть — тяжесть ответственности и понимания, что игра теперь идет на поле, где цена ошибки измеряется не просто репутацией, а чем-то куда более серьезным.
Я вызвала своего главного юриста Сергея Маратовича в свой кабинет. Уже не в ту первую, тесную квартиру, а в просторный офис в отремонтированном сталинском здании. За окном, на мокром от дождя асфальте, блестели фары бесконечного потока машин. Внутри пахло свежей краской дорогого ремонта и едва уловимым запахом страха, который приносили с собой некоторые посетители.
На столе, среди папок с логотипом нашего фонда и партии «Новая Россия», стоял немой свидетель — красный правительственный телефон с прямым проводом. Молчаливый символ нового статуса.
Сергей Маратович вошел с привычной, чуть усталой сосредоточенностью на лице. Он был человеком-невидимкой, моим главным юристом и архитектором всех финансовых схем. В его портфеле из потертой кожи жили не законы, а их лазейки; не правила, а пути их обхода. Он был мне нужен как воздух.
— Закройте дверь, Сергей Маратович, — сказала я, не отрываясь от окна. — И, на всякий случай, положите ваш телефон в ящик стола. Тот, что с медной фурнитурой. Он экранирован.
Он замер на секунду, его острый взгляд мгновенно прошелся по моей спине, оценивая тон. Прозвучал мягкий щелчок замка, скрип отодвигаемого ящика, затем тишина, нарушаемая лишь шорохом его одежды, когда он подошел и сел в кожаное кресло напротив.
— Вы меня пугаете, Анна Владимировна, — его голос был ровным, но в нем читалась профессиональная настороженность. — После всех триумфов я ожидал задач по развитию благотворительных программ или партийной сети. А у вас… вид стратега, замышляющего что-то за гранью обычных отчетов.
Я повернулась от окна. Его лицо в свете настольной лампы казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента — умное, непроницаемое, с сеточкой морщин у глаз, которые появлялись не от смеха, а от постоянного всматривания в мелкий шрифт контрактов.
— Это и будет стратегия, — ответила я, медленно подходя к столу, но не садясь. Я облокотилась на спинку своего кресла, чувствуя под пальцами прохладную кожу. — Самая главная.