— Здесь то же самое. На первый взгляд.
На второй и третий тоже. Поза. Прическа. Наряд. Множество мелочей, которые кому другому показались бы неважными.
Лука слушал.
Он, в отличие от прочих, умел слушать. И быть может, если представить, что потом, по возвращении, он останется хотя бы другом, Милдред бы рассказала.
О том, каково это — пытаться встать на ноги.
О том, как болит спина и каждый шаг — будто последний. О том, как немеют мышцы и всякий раз появляется страх, что онемение не пройдет никогда. О том, как с упреком смотрит самый близкий человек, пусть никогда и не скажет, но ты по глазам видишь, что где-то в глубине души тебя считают виноватой. Не уследила. Не остановила. Не спасла.
А потом разум гаснет, безумие защищает от боли.
Рассказала бы об академии, где свои порядки, и Милдред даже для них была странноватой с ее корсетом, который пришлось носить несколько лет, с неуклюжестью и мрачным нравом.
Лука потерся щетиной о ее плечо.
Выслушал бы?
Да. И потом они бы вместе посмеялись над глупой девочкой, которая пыталась доказать всем и каждому, что слабый дар — это не приговор, что она может… сама не знает, что может.
Милдред вздохнула:
— И смотри дальше. Если отрешиться от самих убийств, что мы видим? Человека в высшей степени педантичного. Для него очень важны детали. А еще он осторожен. Продуман. Он выбирает место и время. Он заботится о том, чтобы ему не мешали, как тогда, когда сторож парка был усыплен. И он точно не дразнит полицию.
— Не дразнит?
— Эти девочки — его произведения искусства, то, чем он желает поделиться. Не с полицией, но со всеми. Остальное вторично. А вот здесь… — Она вытащила снимок головы на блюде. — Здесь я вижу вызов. Приглашение к игре. Чучельник не стал бы возиться с тем, что не вписывалось в его представления о прекрасном, а это — не вписывалось.
И руки тоже. Чьи — установить не удалось. Пока числились в базе улик под номером.
— Он дразнит нас. Он показывает, что лучше нас. Умнее. Быстрее. Ловчее. И розы — это демонстрация силы. И умений. Он хвастается. А еще… — Милдред зажмурилась, пытаясь успокоить срывающееся сердце. — Я кое-что вспомнила… то есть я думаю, что это память, но вынуждена предупредить, что ни один суд не примет эти воспоминания в качестве доказательства. Слишком давно все было, травма опять же.
— Насрать на суд. — Лука обнял ее и сдавил так, что ребра заныли, правда, тотчас отпустил. — Ты как?
— Жива, как видишь. И голова работать стала. Тогда, много лет тому, Чучельник действовал не один. У него был кто-то, кто помогал. Кто-то, кто перетащил разбитую машину на трассу. Кто выкинул меня рядом. Кто-то, кто позаботился убрать лишние следы. И отправил шерифа. Или… он сам отправился. Бритва Оккама. К чему плодить сущности? Он меня узнал, а значит, возможно, видел тогда, а не снимки в газетах. Про меня писали лишь в одной, и то мельком. Всех интересовал Чучельник и его жертвы. Я знаю. Я собрала все вырезки. Потом. Позже.