Загорелой дочерна. А вот волосы, напротив, светлыми, как у всех Эшби. И черты лица будто выправились. Томас не помнил, чтобы прежде у Эшби был такой вот ровный нос с аккуратной горбинкой. Или вот губы… куда делись те, пухлые, будто вывернутые?
Щеки ушли. Шея появилась.
Плечи… и талия. И вообще бабы таких любят, причем даже безотносительно денег.
Кроме этой конкретной, которая подошла и молча скинула на стол тарелку с блинами, щедро политыми сиропом. К ним встала кружка с кофе.
— Ты здесь из-за тех тел, которые откопали на дороге? — тарелку Ник подвинул к себе, наклонился, принюхиваясь.
А вот от самого попахивало то ли серой, то ли еще какой химией.
— Откуда?
— Так ведь места такие, если не забыл. У Марлин кузен служит в полиции, их в оцепление позвали. Федералы опять же. Там федералы, тут федерал. Одно с другим стыкуется. Когда арестовывать станешь?
— Тебя?
Блины были неплохими.
Вот это всегда удивляло Томаса. Место с виду убогое, а готовили вполне себе неплохо. Правда, кофе был исключением. Или это потому, что стоило брать без кофеина?
— А кого еще? Ты же обо мне выспрашивал.
И улыбочка такая, издевательская, будто знает, что толку от этих расспросов никакого, что предположения — это еще не доказательства. Умник.
Всегда был умником.
И мисс Уильямс млела… или не от ума, а в надежде, что старый Эшби, увидев этакую любовь к сыну и наследнику, переступит через принципы? Тогда зря… интересно, жалеет ли она? Наверняка. Любая женщина жалела бы, а уж теперь…
— О Чучельнике слышал? — Томас пилил блин ножом, но, тупой, тот лишь елозил по тесту, размазывая сироп. — Он вернулся. Похоже, что вернулся. И если так, то скоро здесь станет тесно.
— Почему здесь?
— Не только здесь.
А взгляд у Эшби изменился. Сделался… мрачнее? Строже?
— А Вихо?
— Расскажешь про дружка?
— А ты?
Волосы Эшби не стриг, собирал в хвост, который перевязывал лентой. Странно. И… глупо? Или он один из этих придурочных хиппи, которые за мир во всем мире? Тогда как оно сочетается с Чучельником?
Или маска? Или…
— Тайна следствия…
— Не пыжься, тебе не идет. — Эшби управлялся с блинчиками легко. И кофе пил, не прихлебывая. Вот у Томаса так не выходило. — Что до Вихо, то… он очень сильно изменился. Мы приятельствовали, но скорее вынужденно. Так хотел отец.
А вот это что-то новенькое.
— Вряд ли ты его помнишь…
— Отчего же? Помню распрекрасно. Он меня лечил.
— И не только тебя, — сказано это было с грустью. А вот когда собственный предок Томаса покинул грешный мир, он ощутил разве что досаду, потому как была эта смерть крайне несвоевременной. И означала лишь очередную ссору с родней.