Атерам ткнул пальцем на парня.
— Хар прав. Слишком умный. Но это хорошо. Если не взорвешься, далеко пойдешь.
— Атерам. То, что я чуть меньше, чем за год прошел такой путь от полной бездарности до полудохлика, это быстро или медленно? По человеческим или ягуайским меркам.
Собеседник нахмурился, слегка завис.
— Для ягуая… нормально. Мы живем меньше. Надо учиться быстрее или сдохнешь. Люди живут дольше. Врагов меньше, могут тупить. Людиковский практик десяток лет может учиться. Пока нормальные заклятья не станут получаться.
— Ого. А как они отреагируют на меня, если я выйду в мир, столкнулись с человеческими магами?
— Обосрут свои халаты, -в голосе гоблина прорезалось веселье. — Людик-цуань с ягуайской магией, которого людиковская магия почти не берет.
— То есть, не так все плохо.
— Запомни, Олег. Сила — не главное. Главное — как ты ее используешь. Как практик ты слаб. Но силы достаточно для кровной магии.
— Хар говорил, она запрещена в Империи.
— Запрещена, даже не все ягуаи ее любят. Но если применять умно, можно хлюп-шлеп сильнючего зазнайку в халате.
— Научите?
— Только Великий Сход принимает решение. Придется подождать.
— Чего мне ожидать?
— Я проверю тебя, потом будет большое испытание. Ты покажешь всем великим шаманам силу. Набьешь морды зелюдикам. Сделаешь огненные шарики.
Олег напрягся.
— Зелюдиков насмерть что ли убивать придется?
— Дурак что ли? Их мало. Просто драка. До первой крови.
Тело Хара лежало на каменной плите в маленькой комнатке, непривычно смирное и спокойное. Смерть подкралась тихо, ночью во сне. Никаких припадков, паники, слез. Хар ушел также, как жил последние месяцы: ворча, вздыхая. По-своему достойно.
Всего через три дня после их прибытия в подземный город. Гоблина добили перепады высоты, давления, истощение после долгого пути и дряхлеющее сердце, с которым ни амулет, ни припарки Атерама уже не справлялись. Непривычно было видеть учителя неподвижным. Олег слишком привык к его ворчливому тону, резким окрикам, постоянному брюзжанию и неожиданным вспышкам «„мудрости“».
Парень сидел рядом, поджав ноги и прислонившись к стене. Он не плакал, не было того безутешного горя, которая ломает человека. Но было ощущение потери, давящее на грудь как свинцовая плита.
Будто из жизни исчезла фигура, которую он невольно начал считать постоянной. Учителем. Наставником. Своего рода ориентиром в этом чужом, опасном мире.
Он прожил в этом мире пятнадцать лет как Кан, меньше года как как ученик Хара. И все же старик умудрился оставить заметный след. Потому что впервые в новой жизни нашелся тот, кто не стал его презирать, вышибать зубы или использовать. Тот, кто стал учить. Тот, кто протянул руку, пусть косолапую и зеленую.