Мой внутренний хирург инстинктивно ставит диагноз: классический психопат с манией величия. Держаться подальше.
Но куда тут денешься из тесной кельи?
— Отвечай мне, Эола. Ты меня узнаешь? — вопрос звучит не как вопрос, а как приговор, который я должна подтвердить.
В голове пустота.
Я честно пытаюсь найти ответ на этот вопрос, вспомнить это лицо, но в голове только заученные схемы сердца и усталые лица коллег.
Я вижу его впервые в жизни.
И лгать мне кажется глупым.
— Нет, — отвечаю я твердо, встречая его взгляд. — Я не знаю, кто вы.
Тишина, повисшая в келье, становится густой и тяжелой.
Женщина, Агнесса, ахает за его спиной.
Я же, пользуясь паузой, решаю прояснить главный для себя вопрос.
— Послушайте, все это очень… интересно, но у меня нет на это времени. Мне нужно вернуться в свою операционную. Объясните, что это за дурацкий перформанс и прекратите, бога ради, уже этот цирк!
Слово «перформанс» срывается с языка само собой.
Лицо его светлости (кажется, так раньше обращались к герцогам, нет?) на мгновение застывает в недоумении, но оно тут же сменяется выражением слепой неконтролируемой ярости.
Его рука взлетает так быстро, что я не успеваю даже дернуться.
Сухой, отвратительный хлопок пощечины эхом разносится по келье.
Голову мотает в сторону с такой силой, что в шее что-то хрустит, а в глазах взрываются ослепительные искры.
Я теряю равновесие и, зацепившись ногой за мокрый подол рубахи, с размаху лечу обратно на мокрый каменный пол.
Звон в ушах. Жгучая, пульсирующая боль на щеке. Во рту солоноватый привкус крови — я, кажется, прикусила щеку изнутри.
Унижение и гнев душат меня, перехватывая дыхание.
Рукоприкладство! Да что он о себе возомнил?
Я, Ольга Владимировна, пятьдесят лет, ни разу в жизни не знавшая физического насилия, лежу на грязном полу у ног этого дикаря. Возмущение захлестывает меня, вытесняя страх.
— Да вы… вы вообще в своем уме?! Руки распускать! — шиплю я, пытаясь приподняться на локтях. — На вас в суд подать мало!
Но он не дает мне закончить.
Мужчина плавно, с хищной грацией, опускается на одно колено рядом со мной. Его лицо оказывается так близко, что я могу разглядеть крошечный шрам у самого края его глаза и серебряные искорки в грозовой серости радужки.
От этой близости по телу пробегает волна липкого, животного страха. От этого мужчины прямо таки разит опасностью.
Его рука молниеносно впивается в мои мокрые волосы. Он грубо наматывает прядь на кулак, заставляя меня вскрикнуть от боли и запрокинуть голову.
— Замолчи! — произносит он тихим, смертельно-спокойным шепотом, который страшнее любого крика. — Еще одно слово, и от тебя даже пепла не останется.