Сознание — забавная штука. Особенно сознание врача, попавшего в переплет. Оно не отключается по щелчку, как свет в прихожей. Нет, оно угасает медленно, неохотно, расслаивается, цепляясь за реальность, превращается в дурной, липкий кисель из обрывков звуков, вспышек света и совершенно неуместных мыслей.
Сознание ко мне возвращалось нехотя, кусками, словно старая, заедающая кинопленка. Я лежал на чем-то твердом и холодном. Асфальт. Пахло бензином, пылью и чем-то еще, до тошноты знакомым и металлическим. Кровью. Моей. Отлично. Кажется, мой «перерыв» плавно перетекал в «похороны».
Я попытался пошевелиться. Не вышло. Тело, еще час назад принадлежавшее мне, теперь превратилось в чужой, непослушный мешок с костями, который категорически отказывался выполнять команды. «Без паники, — прозвучал в голове хриплый голос. — Ты хирург. Ты знаешь, что делать. Оценка состояния. Первичный осмотр».
Я попробовал открыть глаза. Веки, казалось, налились свинцом. С титаническим усилием мне удалось приподнять одно. Мир был размытым, смазанным пятном света и тени. Он качался, как палуба корабля в девятибалльный шторм. Из этой какофонии звуков и образов начали медленно выкристаллизовываться детали.
Крики. Женский плач. Чьи-то взволнованные голоса, говорящие на быстром, нервном японском. И ноги. Много ног, что суетливо бегали туда-сюда. А еще десятки лиц, склонившихся надо мной, как стая любопытных грифов.
И тут случилось странное.
Одно из лиц в толпе вдруг обрело резкость. Оно выделилось из общего размытого фона, словно кто-то навел на него фокус. Это была женщина. Лет сорока пяти, с усталыми, но строгими глазами и плотно сжатыми губами. На ней был больничный халат, слегка помятый, застиранный. И я узнал ее.
«Наталья Львовна?» — пронеслось в моей голове.
Старшая медсестра нашего торакального отделения в России. Она стояла и смотрела на меня с удивленным лицом.
— Александр Николаевич, вы проснулись?
И вдруг вокруг снова сменился пейзаж: больница, вот только не клиника Шова, а моя родная больница, палата интенсивной терапии и лицо Натальи Львовны. Я попытался что-то сказать, поднять руку, но не смог. Сознание снова поплыло, утягивая меня в теплую, вязкую темноту. И оставался лишь какой-то странный монотонный писк, который с каждой секундой становился все тише.
И тут новый рывок. Новая вспышка.
Я снова открыл глаза. Картина немного прояснилась. Я опять лежал на асфальте. Толпа вокруг меня, кажется, стала плотнее.