Происходящее казалось мне несусветной дикостью.
То есть, судя по реакции присутствующих, все шло своим чередом, а я никак не могла поверить, что это не сон.
И голова опять заболела, хотя уже неделю не беспокоила.
— Ну все, отмучилась, бедняжка. Царствие небесное Ариадне Пантелеевне, — Григорий Иванович опустил веки покойнице.
Бедняжка? Я искала в себе сочувствие к стервозной склочной старухе, что измывалась надо мной две недели, а над хозяйкой моего тела несколько лет, и не находила в памяти ни единого доброго слова, которое не было бы откровенным лицемерием.
Прислуга ж, топтавшаяся у двери, вздыхала печально, хоть той же Акулине не раз затрещины перепадали тяжелой рукой барыни. Да и у второй горничной глаза на мокром месте, будто чуть не вытолкали ее взашей третьего дня без жалованья, обвинив в воровстве гребня. Гребень-то потом нашелся за трельяжем, да только виноватой все равно выставили Дуньку. До чего ж русские бабы терпеливы да сердобольны. С вечера на кухне костерили хозяйку, а теперь того и гляди заголосят.
А у меня ни слезинки не выдавливается даже приличия ради, и уже осуждающе косится доктор. Как же, благодетельница преставилась, а я до сих пор ни разу не всхлипнула.
— А вы как, голубушка? — Григорий Иванович впился в меня профессиональным взглядом. — На поправку идете? Мутить перестало?
— Спасибо, Григорий Иванович, все благодаря вам, — разлепив пересохшие губы, пролепетала я. Вру ведь откровенно. Не благодаря, а вопреки. Может, и хороший специалист для своего времени он, да только уж больно отношение к женщинам ему глаза застит. Он как сам придумал, отчего я без сознания оказалась в тот проклятый день, так другие версии и не рассматривал.
Шишки на лбу ему оказалось достаточно для диагноза.
«Что ж вы, барышня-то в облаках своих витаете? Кто ж под сосульками-то ходит? А вдруг бы зашибло насмерть?»
А про то, что отключилась я после удара по затылку, даже слушать не стал. Только нахмурился, заподозрил галлюцинации и желание придать себе значимости.
«Кому б спонадобилось-то? — нахмурился доктор. — Деньги и украшения при вас. Не смешите. Признались бы сразу, что девичья рассеянность подвела. Передо мной-то чего приукрашивать? И не вздумайте полицмейстера беспокоить, а я так и быть тетушке про вашу блажь ничего говорить не стану».
В общем, порошки я его принимать не рискнула. Не имея представления, что такое медицина в этом не то месте, не то времени, поостереглась. Может, и хуже себе сделала, но как говорила одна моя знакомая, опытный врач: «Если больной хочет жить, то врачи бессильны».