Это теперь я догадываюсь, что доработалась до инсульта. А тогда я думала, что просто засыпаю.
И проснулась я так же резко, как и отключилась. Будто встряхнулась.
Непривычный уличный гул ударил по ушам, острые запахи, и я даже не сразу сообразила, что происходит, оглушенная пронзительным удалецким свистом:
— … держи воришку!
Я завертела головой, и в этот миг мимо юрко проскочил мальчонка в тулупчике на распашку, а следом меня отпихнул огромной лапищей здоровенный детина, пронесшийся за пацаном вслед.
— С дороги, барышня!
От толчка я покачнулась и переступила ногами на обледеневшем неровном снегу, поняла только, что мне нужно за что-то ухватиться, чтобы не упасть, когда пойду. Куда-то я ведь шла? Куда же?
Оглянулась по сторонам, узкая улица, упирающаяся в широкую дорогу. Снега навалено так, что и тротуара не видно. В два подскока перепрыгнула к дому, чтобы идти, придерживаясь за стену, да каблук поехал по скользкому, и я со всего маха въехала лбом прямо в резной наличник, аж искры из глаз брызнули. Рядом грохнулась ледяная глыба, сорвавшаяся с крыши. А потом я почувствовала, как голова взорвалась адской болью, хлынувшей от затылка прямо в глазницы. Сочный хруст снега, приминаемого кем-то торопливо удирающим от меня, было последним, что я слышала. Свет померк. Звуки исчезли. Ноги подогнулись, и я мягко осела на землю.
Чуть приоткрыв слезящиеся глаза, я увидела мыски начищенных сапог, но поднять взгляд не получалось. Чудилось, что со мной кто-то говорит, но разобрать грозную речь на слова не выходило, хотя я очень старалась. И эти усилия окончательно меня подкосили.
Как дело было дальше, не знаю.
В себя я пришла уже в доме Гавриловой под пристальным взором Григория Ивановича, поставившим мне диагноз «женская глупость». Ссадина на лбу и описание большой сосульки, найденной рядом со мной, уверили его в том, что безголовая девица сама виновата в несчастном случае.
А я в тот момент не помнила ничего. Ни кто я такая, ни что это за дом.
Мало по малу память возвращалась смазанными картинами. Вперемешку приходили воспоминания, мои и девицы Басаргиной, усиливая и без того беспощадную головную боль. Однако это состояние оправдывало некоторые мои странности в глазах окружающих. Иначе бы тетка постаралась сплавить меня в лечебницу для душевнобольных.
— Вам, голубушка, еще повезло, — сердился доктор. — Да что вы на лоб-то все смотрите. Не будет шрама. В голове один ветер. Вы ж могли навсегда без ума остаться или погибнуть!
А я не шрам разглядывала, я свое лицо пыталась узнать.
И я, и не я. Лицо мое, да не мое. Молодая девушка, похожая на меня в юности и весьма сильно. Разве что овал чуть уже, нос чуть прямее… Ямочки вот еще на щеках, у меня таких не было. Ах, как они раздражали Ариадну Пантелеевну, эти ямочки. Они придавали выражению моего лица не такой уныло-изможденный вид, и тетка всеми силами пыталась это исправить. Все ей чудилось, что Ирина над ней насмехается.