За прошедшие две недели я привыкла к нынешнему облику, чего нельзя было сказать про одежду. Какая же это мука! Не носить. Надевать!
Все было непривычно, диковинно.
Я послушно исполняла навязанную роль, вживаясь в образ. Лишь порошочки докторские пить не стала, но не напоказ, а высыпала их тайком. А в остальном не вызывала ни у кого подозрений. Даже посмеивалась про себя, как удачно я справляюсь, что на чистую воду меня до сих пор не вывели.
И только теперь я осознала, что это не сон. Я уже не проснусь.
Все взаправду. По-настоящему.
С помощью Акулины переоделась и причесалась, как должно. Внешняя моя отрешенность домочадцами была принята за проявление горя, а внутри у меня натянулась и звенела струна. Я беспрестанно теребила массивную брошь, украшавшую кружевной воротник, отчего она постоянно расстегивалась. Ангельская застежка была слаба и не выдерживала такой натиск. Тягостное предчувствие надвигающихся проблем вгрызалось в мозг.
В мыслях я лихорадочно перебирала свои безрадостные перспективы. Как сложить слово вечность из четырех букв? Как соединить, что было дозволено девице из приличной семьи, что я сама не постыжусь делать и что умела Ирина Константиновна Басаргина.
Замуж бесприданницу никто не возьмет, да и я бы пошла на такой шаг только от отчаяния. Так что остается искать работу, жилье и деньги на первое время. Надеяться, что Петр Генрихович, единственный и поздний ребенок Ариадны Пантелеевны проявит ко мне участие, не приходилось.
Были мы совсем незнакомы. Сам он предпочитал обитать в Петербурге, регулярно присылая письма матушке, когда требовалось увеличить содержание, чтобы сыночка-корзиночка мог вести образ жизни, который ему соответствует. То есть, когда проиграется или спустит все на дам особенного свойства. Слыл он повесой, неудачливым игроком и только чудом его до сих пор не вызвали на дуэль.
Гаврилова, скупая сама по себе, всякий раз приходила в ярость после этих писем, но потом отходила и вновь потворствовала ненаглядному сынку. За время пребывания в доме Ирины Басаргиной тетка несколько раз сама наведывалась к отпрыску, и недели ее отсутствия стали счастливейшими воспоминаниями.
Так что я имела весьма смутное, но нелестное представление о Петре Генриховиче. Портрет же его вообще вводил в заблуждение, ибо изображенный на нем лихой молодой красавец никак не походил ни на мать, ни на отца, который к счастью не дожил до того момента, как сын начнет разбазаривать наследство.
По последним сплетням из кухни, Петр Генрихович опять был в долгах, как в шелках, и недавно опять писал матушке с просьбами финансового характера, но на этот раз Ариадна Пантелеевна не поспешила удовлетворить их. Верно, проучить решила. Да поздно.