Я начал считать шаги. Это помогало не думать ни о чем постороннем, только о расстоянии. Метод был прост: я знал среднюю длину своего шага.
Раз, два, три… Колеса мягко шуршали по мокрой траве. Тело в коляске под брезентом не шевелилось. Сорок семь, сорок восемь… Ночь была моим укрытием. Дождь усиливался, превращаясь в ровный, монотонный шум, заглушающий все остальные звуки. Я прислушивался: позади, сквозь шум дождя, доносился лишь редкий, приглушенный смех со стороны танков. Никто не поднимал тревоги.
Сто двадцать, сто двадцать один… Ноги работали автоматически. В горле пересохло, но это была второстепенная деталь. Я сосредоточился на земле под ногами. Уклон то увеличивался, то почти сходил на нет. Я корректировал усилия, то толкая мотоцикл, то почти сдерживая его на спусках. Восемьсот пять… Лагерь скрылся за спиной, поглощенный тьмой и дождем. Теперь вокруг была только сырая, черная степь да редкие кусты, мелькавшие как призраки.
Тысяча триста сорок… Я остановился, переводя дух. По моим расчетам, это был километр. Огляделся. Балка, к которой я направлялся, была уже близко, её темный провал виднелся слева. Отошёл уже достаточно далеко. Звук мотора, даже в ночной тишине, не должен был донестись до лагеря — его поглотили бы дождь, расстояние и рельеф местности.
Я обошёл мотоцикл, приподнял край брезента. Полковник лежал в той же позе, его дыхание под мокрой тканью было медленным и ровным. Оглушение ещё не прошло. Идеально.
Я сел в седло, резко пнул стартер. Двигатель кашлянул раз, другой, и на третий с хриплым, недовольным ревом ожил. Врубив первую передачу, я плавно отпустил сцепление, и «Цундапп», тяжело пыхтя, покатил дальше, уже на своей тяге, увозя нас в глухую, дождливую ночь.
Рассвет застал нас в степи, километрах в двадцати к северо-востоку от станицы. Я заглушил двигатель «Цундаппа», когда заметил впереди колонну из пары мотоциклов, броневика и нескольких грузовиков. Сам быть обнаруженным не боялся, шел дождь, заметить такую мелкую одиночную цель на фоне чилижных кустов сложно, поэтому я не переживал.
Воспользовавшись остановкой, а может очнувшись от тишины, полковник фон Штауффенберг сбросил брезент. Он сумел выплюнуть остатки кляпа и молча уставился на меня.
Сначала в глазах его было только недоумение, потом — идентификация. И затем — то, чего я не видел у него прежде: чистый, неконтролируемый шок. Его зрачки резко расширились, дыхание прервалось. Он отшатнулся, насколько позволили связанные руки, и из его горла вырвался сдавленное, хриплое рычание на немецком: