Олег стоял напротив, скрестив руки. Семеныч прислонился к стойке палатки, его перевязанная рука была прижата к груди. Я встал чуть в стороне. Валера, откашлявшись, перевёл первую тираду пленного примерно как: «…грязные бандиты… вас всех перевешают…».
— Спокойно, — безразличным тоном сказал Олег. — Спроси у него: имя, звание, часть.
Валера перевёл, запинаясь на военных терминах. Немец сначала буркнул что-то невнятное, но после тяжёлой паузы, под взглядом Олега, выдохнул: «Гефрайтер. Йозеф Мюллер. 3-я рота 157-го пехотного полка».
Олег кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал.
— Теперь главное. Спроси: куда они тащили баржу?
Валера перевёл. Лицо немца стало ещё белее. Он резко затряс головой, забормотал снова, теперь уже явно испуганно. Валера слушал, хмурясь, потом сказал:
— Говорит, не знает. Просто солдат. Приказывали — выполнял. На катере первый раз, до этого служил на суше.
Олег медленно, словно разминаясь, сделал шаг вперёд. В палатке стало тихо, слышен был только стук дождя по брезенту и тяжёлое дыхание пленного.
— Переведи ему, — тихо сказал Олег, — что у нас мало времени на игры. И что умирать в болоте, как пёс, — плохая участь. Он может её избежать. Спроси ещё раз.
Валера перевёл вопрос ещё раз, медленно и чётко, глядя немцу прямо в глаза. Тот заёрзал на ящике, его пальцы судорожно сжали край гимнастёрки.
— Ich weiss nicht… Ich schwöre… Nur Befehle… (Я не знаю… Клянусь… Только приказы…) — затараторил он, но его взгляд, эти выцветшие голубые глаза, метались по сторонам, избегая встречи с нашими. Он не смотрел на Валеру, не смотрел на Олега. Он смотрел куда-то в угол, на тень от лампы, и в этом взгляде была не растерянность, а расчётливый страх. Он не хотел говорить, но боялся, что его поймают на лжи.
Этот парень знал больше. И врал.
— Хватит, — сказал я тихо, но так, чтобы все услышали. Все взгляды, включая испуганный взгляд немца, устремились на меня. — Он врёт.
Олег лишь слегка приподнял бровь, давая мне продолжать.
— Семеныч, приведи следующего.
Семеныч, прислонившийся к стойке, выпрямился, потирая здоровой рукой перевязанную.
— А с этим что? — кивнул он в сторону пленного.
— Пусть пока останется. Послушает, как другие разговаривают, — ответил я, не отводя взгляда от гефрайтера. Тот, услышав тон моего голоса и поняв, вероятно, суть, сглотнул и побледнел ещё больше.
Семеныч вышел, и через пару минут вернулся, подталкивая перед собой второго пленного. Этот был другого склада — лет пятидесяти, не меньше. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, с коротко подстриженной седеющей щетиной. Он шёл, слегка прихрамывая, но держался прямо, плечи не сутулились. Его форма, та же серая гимнастёрка, сидела на нём, как на вешалке, будто он за последние месяцы сильно сбросил вес. Рану, перевязанную на бедре, он берег, лицо его было не испуганным, а усталым до полного безразличия. Взгляд, тусклый и отрешённый, скользнул по нам, по лампе, по дрожащему первому пленному, и в нём не было ни ненависти, ни страха — лишь глубокая, апатичная покорность судьбе.