Обстановка на немецкой посудине была гораздо кровавее. Немцы лежали у рубки, у бортов. Но среди серо-зелёных форм выделялись и наши.
Один возле дверей в рубку, чуть дальше, у пушки, скорчились ещё двое наших абордажников.
Мой взгляд переметнулся с захваченного катера на баржу. Она была похожа на раненого зверя — огромная, тёмная, беспомощная. Медленно, под действием течения и ветра, баржа разворачивалась дрейфуя вниз по реке. Лунный свет, пробиваясь сквозь клубы дыма, выхватывал жуткие детали.
Борта баржи, прежде почти вертикальные, теперь имели неестественный наклон. Она сильно осела на правый борт, так, что палуба почти уходила в черную воду под углом. У ватерлинии, зияли две, нет, три пробоины от миномётных мин — рваные, с загнутыми внутрь лепестками металла. Из них, шипя, вырывались пузыри воздуха — баржа пила воду, и пила жадно.
На самой палубе царил хаос. Одна из пушек, та, что стояла ближе к правому борту, свалилась с лафета и теперь упиралась стволом в борт. Вторая ещё держалась, но вокруг неё валялись разбросанные взрывом ящики и тёмные, неподвижные фигуры. Танк казался невредимым, но стоял криво, уткнувшись гусеницей в груду обломков. Рядом с его башней тлело что-то — тряпки, брезент, — отбрасывая неровные, прыгающие тени на рваную сталь.
«Тонет, — холодно констатировал я про себя. — Танк и пушки мы уже не получим».
Но Коряга, высунувшись из разбитой рубки и зажимая окровавленное плечо свободной рукой, закричал хрипло:
— Сейчас подтолкнём к мели!
Не долго думая, он схватился за штурвал, зачем-то дал резкий, короткий гудок, и рванул наш катер вперёд, прямо на кренящуюся громадину.
Это не была буксировка в классическом понимании. Это был отчаянный, грубый таранный толчок. Коряга разогнал катер на коротком расстоянии, уперев его крепкий нос в правый борт баржи. Катер вздрогнул всем корпусом, я едва удержался на ногах. Дизели взревели на пределе, из трубы повалил чёрный, едкий дым. Мы уперлись в баржу и, скрежеща бортами, начали медленно разворачивать её, толкая носом в сторону ближайшей отмели — песчаной косы, видневшейся метрах в пятидесяти.
Казалось, что баржа сопротивляется, как живая. Её огромная, наливающаяся водой масса не хотела поддаваться. Наш катер кренился под нагрузкой, его корма глубоко зарывалась в воду, винты с воем взбивали пену.
И баржа поддалась. Медленно, неохотно, её нос начал поворачиваться. Ещё один рывок — и киль с глухим, долгим скрежетом чиркнул по дну. Ещё один — и нос баржи с силой врезался в отмель, зарывшись в песок. Катер, освободившись, отпрыгнул назад, его двигатели сбавили обороты с облегчённым вздохом.