— Слишком быстро, — говорит он, когда смотрит, как ходит моя грудь. — Исправим.
Ладонь на горле перекрывает воздух не полностью — столько, сколько нужно. Мир заужается до двух жестов: вдох и «нельзя». В ушах — море, дальнее и чёрное. В глазах — свет, разобранный на куски. Когда хватка отпускает, первый глоток воздуха обжигает, как кипяток.
[СИСТЕМА]: Гипокапния компенсирована. Паника — под контролем. Голос — разрешён по сценарию.
— Хорошо, — говорит он. — Слушай.
Плеть — не звук, а линия. Первая линия обжигает, как узкая полоса солнца, если открыть ставни на секунду. Вторая ложится рядом, и между ними появляется горячая дорожка воздуха. Третья — ниже. Тело реагирует странно: оно ловит ритм и отдаёт движение вовремя, как будто хочет угодить музыке. Внутри я кричу: «нет», но этот крик, кажется, слышу только я.
[СИСТЕМА]: Субъективное «нет» — зарегистрировано как шум. Сценарий — в норме. Удерживать сознание на 92%.
— Молодец, — тихо говорит он, и это «молодец» жарче любого удара.
Пальцы в перчатках — по линии позвоночника, вниз, медленно. Там, где кончается ткань, кожа встречает воздух и этот калькуляторный холод, и мне хочется отодвинуться, но ремни говорят «останься». Он поднимает моё лицо за подбородок, разворачивает к свету, так что я вижу его глаза — тёмные, спокойные, не злые. И это страшнее.
— Ты знаешь, что это твоё тело, — говорит он, почти ласково. — Но ты в нём — гость.
Я хочу кричать: «Нет». Губы говорят: «Да, господин». Слово «господин» режет изнутри, как наждачная бумага по десне. Где-то под грудиной что-то отворачивается, как от сильного света.
[СИСТЕМА]: Вербализация «господин» — подтверждена. Рефлекс подчинения — устойчив.
— Смотри, — он не приказывает, он предлагает, как предлагают иклюзивный десерт в дорогом месте. — Смотри.
И я смотрю — как мои руки двигаются, как ложатся мои пальцы, как работает плечо. Движения — быстрые и точные, в них нет ничего лишнего. Мое тело, оказывается, умеет. Я наблюдаю за собой как за чужим танцем. Красиво. Страшно. Страшно — потому что красиво.
В какой-то момент он отступает на полшага, и это полшага — как воздух после долгого ожидания дождя. На низком столике рядом — тетрадь. Она не должна быть тут, но она здесь. Открытая, пустая страница светлее света. Ручка рядом, как жало.
Господи… — успеваю вывести. Линия дрожит. В этот момент ладонь ложится на затылок — не сильно, но так, что все мысли встают по стойке «смирно».
…очисти меня… — пишу, и чернила заворачивают букву, как лист на ветру.