“Погодите… Он сказал “доброй вам ночи”? Какое еще “вам”?
***
– Ну… мне тоже пора, – неловко освобождаюсь из объятий Горского.
Но тут же ощущаю сильную хватку на своем запястье.
Опускаю взгляд вниз.
Макс, сидящий рядом на стуле, выглядит откровенно жалким. Или пытается таким показаться?
– Посиди со мной немного? – тихо просит он. – Ничего не будет, правда. Я тебе обещаю. Пальцем к тебе не прикоснусь, если не захочешь. Просто побудь со мной рядом.
Сдерживаю тяжелый вздох. Кто бы только знал, как мне сейчас тяжело находиться с ним рядом! Хочется ввалиться к себе в номер, снять с себя одежду и весь этот день, смыть все переживания, выплакать из себя все переживания…
Но я не могу его бросить сейчас. Потому что смотрю в его серьезные глаза и мне не по себе. Ведь Горский не должен быть таким. Он должен, обязан быть насмешливым, вредным и язвительным. Должен ненавидеть меня, в конце концов, за то, что я когда-то его бросила!
“О чем я сейчас думаю… Разве сейчас важно то, что было когда-то давно? Максим ведь чуть не погиб сегодня…”
Я присаживаюсь напротив него.
– Сделать тебе чай?
Я знаю, что в его номере есть небольшая стойка, в которую вмонтирован небольшой бар. Но пить мы сейчас не будем, потому что, как показывает практика, это плохо заканчивается. А вот чай, я надеюсь, там тоже можно найти.
Макс кивает, не сводя с меня взгляда.
Мягко улыбнувшись, я прохожу к бару. По пути цепляю взглядом большую зеленую елку, стоящую в углу. Украшенная игрушками, она так замечательно пахнет хвоей, что тяжесть, до сих пор лежавшая на моих плечах, постепенно тает.
Я завариваю чайник, слушаю его мерное гудение. Отыскиваю в закромах у Макса душистый чай с цитрусами, завариваю… И все это, чувствуя пристальный взгляд спиной.
Горский молчит.
Это молчание не тяжелое, не удручающее. Оно не висит между нами грязной недосказанностью и совершенно мне не мешает. Просто от него в груди зарождается непонятное томление.
Медленно оборачиваюсь. Чашка чая дымится в моих руках.
Ставлю перед Максом ее.
Он смотрит на меня.
– Выпей же.
Берет чашку, в несколько глотков выпивает ее.
На два пальца крепкой заварки, две ложки сахара, чай не горячий, а разбавленный. Я до сих пор, спустя столько лет, помню, какой он предпочитает.
Горский встает.
– Больно? – почему-то шепчу я. Дыхание прерывается.
– Было больно, пока ты не появилась.
Эти неоднозначные слова что-то переворачивают во мне, заставляют дрожать. Зачем он так?..
– Мне пора, – сглатываю тугой комок в горле и отворачиваюсь, но он снова хватает меня за руку. Резко тянет к себе, губы накрывают мои, и я захлебываюсь вздохом, потому что воздуха, чувств, эмоций – всего, черт побери, становится так много!..