Когда мы подъехали к дому, он повернулся ко мне. В салоне было темно, только свет фонаря с улицы падал на его скулы.
— Пора, — прошептал он, разглядывая моё лицо. — Готова?
— Нет, — горько усмехнулась я. — И… я всё ещё надеюсь, что как только они узнают, то вышвырнут тебя из дома, не дав и слова сказать.
— Мечтательница, — тихо рассмеялся он, и снова потрепал меня по макушке. Это движение начинало сводить с ума. — Идём, жена.
Он вышел первым, открыл мне дверь, помог выйти. И прежде чем я успела что-то понять, его рука легла на мою спину, мягко, но неотвратимо притянув к своему боку. Я замерла в полном замешательстве.
— Расслабься, — его шёпот прозвучал прямо у уха, а губы почти коснулись моей щеки. Со стороны это должно было выглядеть как нежный поцелуй. — Дыши. И идём. Они ждут. И смотрят на нас из окна.
Я нервно оглянулась на освещённые окна нашего дома. В одном из них действительно мелькнула тень.
— Айнура, успокойся. Мы муж и жена. Мы только что поженились, — его голос был твёрдым, будто он внушал это не только мне, но и самому себе.
— Я… ненавижу тебя! — выдохнула я, прикрывая глаза. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук слышен на улице. Страх был леденящим, всепоглощающим.
— Не бойся. Весь негатив я возьму на себя. Никто тебе и слова не скажет.
— Какая уверенность, — съязвила я, потирая озябшие руки, больше для того, чтобы чем-то занять их.
— Теперь я твой защитник.
— Какая смешная шутка. Мой… насильник заявляет себя моим защитником. Да про это анекдот надо написать.
— Знаешь, будь всегда такой, — вдруг сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти одобрительная нотка.
— Чего?
— Ты мне больше нравишься, когда язвишь и злишься. И, кажется, я готов всегда злить тебя, — он снова, уже в третий раз, потрепал меня по макушке и, не отпуская, повёл к крыльцу.
Ненормальный, — промелькнуло в голове. Но сейчас было не до его странностей. Впереди была дверь. За ней — моя семья. И разговор, которого я боялась больше, чем всего, что происходило сегодня. И где-то в глубине, под всеми слоями страха и ненависти, теплилась та самая, глупая, детская надежда. Надежда, что они увидят. Поймут. Защитят. Вышвырнут его. Но, глядя на его твёрдый профиль и чувствуя железную хватку руки на своей спине, я почти не верила в это.
Мы вошли в дом, и моя рука в его руке казалась мне раскалённым железом. Тётя Тамила тоже была здесь, присев на краешек стула с тревожным выражением лица. Вся семья застыла, словно картина, их взгляды — тяжёлые, вопрошающие — были прикованы к нам. Но тишину взорвал визгливый, счастливый крик. Амира, сиявшая, как маленькое солнышко, подбежала, не дав никому и слова вымолвить.