Не раз он рассказывал мне о пути христианина. Терпеливо показывал его, проходил со мной, как темный лес, дабы я не заплутал. Когда-нибудь наши тропы должны были разойтись, но я не думал… что так скоро.
Меня не гнали из дома, не отрекались. Мне… дали все, что должны дать птенцу, прежде чем придет пора ему упорхнуть из гнезда.
Отец приколол булавку к моей накидке, прямо над сердцем. Острие проткнуло ткань с небольшим сопротивлением. Затем он разгладил складки, неторопливо и тщательно. С той же бессмысленной аккуратностью, с какой родители собирают узелок с хлебом и сыром для сына в тюрьму, коий никогда не выйдет на волю, не увидит свет.
К горлу подступил ком. Я сглотнул, и боль стукнула в виски. Коли отец, знающий о вере и долге все, не оспорил вердикт… значит, так и есть.
Булавка выжигала душу, точно черная метка. Клеймо. В назидание другим. Напоминание, что Благодать не наследуется по крови. Даже самая крепкая вера отца не спасет сына. Пусть все видят, что бывает с теми, в ком нет искры Божией.
Еще не выйдя за порог, я стал тем, на кого будут смотреть. Не с отвращением — с благочестивой жалостью. Тем, из-за кого будут понижать тон в доме собраний.
Позор ударит и по отцу рикошетом. Отныне фамилия нашей семьи будет звучать иначе: «Миллз… да, тот самый, у коего сын…». Сочувствие — матери, сестре.
Отец ушел в себя: его плечи, недавно напряженные, опали. Что бы он ни чувствовал, свой долг он исполнил.
Он отступил на шаг, окинул меня взглядом — с головы до пят, задержавшись на булавке, — и кивнул себе. Развернулся и исчез за поворотом. Его шаги отдавались в тишине глухо, будто он уходил с места заклания.
Я выждал немного и поплелся следом, ибо больше мне некуда было идти.
Народ столпился на въезде в Ипсвич. Барбара вытянулась в первом ряду и, потеряв равновесие, ухватилась за рукав соседа. Я же потирал заледеневшие пальцы позади всех, с матерью и слугой.
Чья-то твердая рука легла мне на плечо, и я вздрогнул. Мистер Болтон, не проронив ни слова, провел меня сквозь толпу. Люди расступались. Я ловил на себе их интерес: сочувственный у одних, недоуменный у других.
Повозка въехала в городские ворота и остановилась перед нами. Пристав распахнул дверь и объявил:
— Уильям Миллз-старший, собственной персоной. Доставлен по предписанию суда. О дальнейшем ходе дела будет сообщено дополнительно.
Отцу не подали руки, и он поскользнулся от толчка в спину. Глухой стук его колена о порожек заставил меня съежиться, как когда я читал о шествии Христа на Голгофу…
Кто-то рванулся вперед, но Болтон удержал его.