Так я лежал, униженный и пристыженный, — неопровержимое подтверждение только что вынесенного приговора.
Воцарилась тишина. Отец взирал на меня сверху вниз. С бездонной усталостью человека, чье дитя не больно, а мертво при жизни.
— Встань, — ровно наказал он.
Пока я поднимался, я осознавал: домой я уже не иду. Я иду в вечность, коя началась для меня в одну из тех долгих ночей под одеялом — со смирения, что я уже давно могу быть в аду, просто не обращаю внимания. Но я снова забуду обо всем. И пойду бегать и прыгать, пока могу.
И тогда я поймал себя на самом страшном. Во мне не было ни унции раскаяния. Не было мольбы о спасении. Нет. Было гораздо хуже.
Принятие. Того, что мне… все равно, что дальше будет со мной. Но не все равно, что отец, проживший достойную благочестивую жизнь, не заслужил той боли и позора, кои принесет домой вместе со мной.
***
Я дожидался отца в конце коридора, прячась в тени от солнца из окна. Пылинки кружились в косых лучах, как было до меня и будет после, и сие казалось насмешкой.
Отец приблизился неслышно, как обычно. В его движениях не было ни ярости, кою я заслужил своим непослушанием, ни праведного огня, вспыхивавшего при обличении грехов общины и критике Короны. Словно буря прошла, оставив одни обломки: его гордость, веру в собственное умение воспитать сына, надежду.
Затем он вздохнул. Не облегченно и не опечаленно. А как тот, кому предстояло принять самое тяжкое решение в жизни.
— Руку, — тихо велел он.
Я протянул правую, не зная, чего ждать. Его ладонь зашла во внутренний карман дублета. Я напрягся в ожидании розог, хотя прежде он ни разу меня ими не наказывал. Но он вынул нечто маленькое, блеснувшее в тусклом свете.
Булавка. Железная, строгая. На тупом конце — грубоватый, но узнаваемый бутон. Закрытый тюльпан.
Он развернул мою ладонь — резко, хотя без злости, — и со шлепком вложил в нее булавку. Она впитала его тепло, что обожгло мою кожу сильнее мороза.
— Изготовил лучший мастер в Гааге. Отец как-то вручил мне ее со словами: «пусть она будет тебе как узда и шпора одновременно. Узда — дабы обуздывала греховную природу. Шпора — дабы побуждала стремиться к святости».
«Гаага? Где сие?» — озадачился я.
Наши взоры встретились. Отец заглянул в самое мое нутро. Что он хотел передать? Чего не мог выразить словами?
— Я носил ее тридцать лет. Считал для себя знаком Божиего завета. Теперь — твоя путеводная звезда. Помни, чему я тебя учил, и… не сбивайся с пути.
Он не стал повторять хорошо знакомую мне доктрину «тюльпана» — она висела в воздухе между нами.