Булавка в виде тюльпана
Сии рассказы — обрывки мыслей, дневников его —
рождались под обстрелами, на шее коня, в штормах.
Тут не хватает страниц, там годы сжаты в пару строк.
Я сшила все, что нашла, а где-то дописала с его слов.
1687–1710
Avec amour,
votre L.
Четыре темные фигуры возвышались надо мной. Мне надлежало готовиться к опросу, но я откладывал до последнего и так и не прочел положенного.
— Дитя, — начал преподобный Коббет, — ты достиг возраста рассуждения и предстал перед нами, дабы открылось нам, куда Господь предопределил душу твою: к славе или к погибели. Ныне мы ищем свидетельства действия в тебе Духа Святого.
Я рассеянно кивнул. Все мысли были о щенке, что ждал меня в сарае.
— Приступим, — продолжал пастор, — скажи: укради ты яблоко у соседа — что первое восстанет в сердце твоем? Своими словами.
Вопрос застал меня врасплох: он не походил на те, что задавал отец. Не о молитвенной жизни, не о доктринах, не о даре веры…
В горле пересохло.
«Не крал я! — хотелось крикнуть, — Ветвь через забор склонилась, яблоки на дорогу свисают…»
Стыд опалил щеки. Глаза сами отыскали отца. Неужели он видел? Не может быть…
— …страх Господень, — проговорил я как можно увереннее, но голос дрогнул вопросительно, — сознание греха.
Диакон Ноултон покачал головой.
— Дивно. Отчего же взор устремился к отцу, а не к Небесам?
Я поджал губы и потупился. Меня не держали силком. Я мог повернуться и убежать, и меня, может, даже не стали бы наказывать. Но важность момента пригвоздила меня к полу.
— Закрой глаза, — велел преподобный Коббет мягче, — помолись вслух о нас, дитя. О тех, кто испытывает тебя.
Я повиновался, силясь сосредоточиться.
— Господи… благослови… мужей сих…
Я запнулся на словах «прости им…». Образ Христа, молящегося за распинающих Его, померк в моем сознании. За что прощать? Старейшины не сделали мне зла.
Тягостная пауза.
— …даруй им…
Веки задрожали; я чуть приоткрыл их, дабы понять, не пора ли смолкнуть.
Мое подглядывание не укрылось от диакона Ноултона.
— Ждешь одобрения или осуждения от человеков?
Отец рассматривал полированную столешницу и едва слышно барабанил по ней пальцами. Больше всего я боялся вопроса к нему — лгать он не станет.
Так и случилось.
— Брат Миллз, — спросил пастор, — свидетельствуй. Как молится мальчик в доме твоем? Истинно ли взыскует дар веры?
Меня бросило в холодный пот.
Отец тихо выдохнул, будто ему под ребро вбили кол, и подобрался в стуле. Перед его ответом заминка была той же длины, что перед моим.