Его руки так вцепились в мушкет, что пальцы не разгибались. Я смотрел на них и думал: вот пальцы, что скоро, может, охладеют.
Я устроился на мешке с мукой и открыл Псалмы. Слова плясали перед глазами и разбивались о привычный заслон в душе.
Хруст! Ирокез, не моргнув, вправил кость раненому. Тот взревел так, что стая ворон сорвалась с деревьев, да и я подскочил.
Четверо вчера уходили в поля на разведку. Живым вернулся лишь он. Его лошадь хрипела чуть в стороне. Бока часто вздымались, копыта рыхлили землю. Я ждал, когда у кого-нибудь поднимется рука прекратить ее страдания. У кого-нибудь, но не у меня. Я не смыкал век: муки бедной твари раздирали мне сердце. Но что бы я ни сделал — будет хуже.
Страх мы ели с солониной, пили с водой. Он читался в прямых спинах, в шутках, в том, как мы оборачивались на каждый шорох. Как косились на городские ворота — глотку, что не могла нас проглотить, но и не желала отпустить.
***
Четвертый день мы катили тяжелые пушки, рыли осадные траншеи и ныряли в них во время перестрелок. Над шляпами пролетали пули — не прицельно, а так, дабы не дать нам спать. Каждый раз — вздрагивание, шепот молитвы и проклятия врагу, что снова отбрасывал нас назад.
И тогда город заговорил снова.
Любой хлопок — и мы падали плашмя, накрывая голову. Пушечное ядро со свистящим воем влетело в насыпь и осыпало нас комьями грязи и щепками.
Второй и третий залпы поглотили крики «в укрытие!», «артиллерию!».
Все бросились бежать — кто по приказу, кто куда глаза глядят. Мои ноги понесли меня сами. Я остановился у бревна укрепления в попытке отдышаться.
А потом мир разорвало.
Чудовищный залп с тыла сотряс землю. Последнее, что я видел, — как наш флагманский корабль заливает все вокруг светом пламени. Просчет канонира, сырость в порохе, рок — неважно. Ядро, предназначавшееся для городской стены, разнесло бруствер в двух шагах от меня.
Почва вздыбилась, как спина разъяренного вепря, и с легкостью отшвырнула меня. Затылком я ударился о бревно. И…
По голове быстро расползалась не боль, а мурашки и гудящая пустота — как в доме собраний после того, как диакон ударит в колокол. Не просто глухота. Отсутствие звука. Будто Господу наскучил шум творения, и Он погасил его одним хлопком.
Мимо меня бегали, падали в грязь, тащили раненых. Генерал Николсон выкрикивал приказы — я видел вздувшуюся вену на его виске и съехавший парик. Я чувствовал дрожь земли от топота, кровь в висках, но не слышал ничего.
Мир троился в глазах.
Кто-то вовсю тряс меня за плечи, орал прямо в лицо. Как долго — не скажу. Но цвет неба, кажется, не изменился. Раннее утро.