Я выдержал паузу, давая словам осесть.
— План был таков: вы приезжаете, начинаете ревизию, и в разгар проверки начинается «бунт» — то есть нападение бандитов, замаскированное под наше «сопротивление властям». Вы видите стрельбу, кровь, хаос — и делаете вывод, что здесь действительно происходит нечто преступное. Оформляете это как незаконную деятельность и бунт против короны. Прииски конфискуются в пользу казны, а затем передаются «добропорядочному купцу Рябову» для «восстановления порядка». Изящная схема, не правда ли?
Кошкин молчал, глядя на развороченные ворота, тела убитых бандитов, связанных пленных, дымящиеся развалины. Его лицо становилось всё краснее от ярости.
— Этот негодяй! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Он использовал меня! Пытался сделать меня соучастником своего преступного заговора! Опозорить губернское правление! Подорвать авторитет государственной власти!
Он развернулся к своим жандармам, ткнув пальцем в людей Рябова из своей свиты, которые попытались незаметно отступить к воротам.
— Немедленно арестовать всех подозреваемых! — рявкнул он. — Эти господа явно знали о готовящемся нападении и сопровождали меня с определённой целью! Задержать их как соучастников!
Жандармы, опомнившись от шока, бросились выполнять приказ. Люди Рябова попытались сопротивляться, один даже выхватил пистолет, но казаки моментально обезоружили их, скрутили, швырнули наземь рядом с остальными пленными.
Минут через десять из леса вернулись люди Савельева, они волокли за собой труп — крупного мужика с широкими плечами и изрубленной саблями грудью. Шмаков. Они положили его рядом с пленными, обыскали карманы.
— Андрей Петрович, — один из казаков протянул мне кожаный кошелёк, туго набитый бумагами. — Вот. У него при себе было.
Я развернул кошелёк, достал содержимое. Письма. Несколько писем, написанных торопливым, неразборчивым почерком. Я развернул первое, начал читать вслух, чтобы все слышали, особенно Кошкин:
— «Шмаков! Времени нет! Выступайте немедленно! Ревизор Кошкин прибудет к полудню на прииск Воронова. Ты должен ударить одновременно с его приездом! Уничтожить всех без исключения — Воронова, его людей, женщин, детей! Никого не оставлять! Сжечь лагерь дотла! Если справишься — получишь обещанное золото плюс долю в приисках после конфискации! Не подведи! Рябов.»
Повисла мёртвая тишина. Кошкин побелел ещё сильнее, если это вообще было возможно.
— Это его почерк? — спросил он хрипло. — Вы уверены?
— Абсолютно уверен, ваше благородие, — подтвердил Степан, подходя ближе и рассматривая письмо. — Я видел десятки документов за подписью Рябова. Это его рука, без всякого сомнения. И печать его личная на сургуче.