Один из жандармов, молодой поручик с острыми чертами лица, козырнул.
— Слушаюсь, ваше благородие! Выезжаю немедленно!
Он бросился к лошадям, через минуту умчался по дороге в город, поднимая клубы пыли.
Кошкин ещё раз посмотрел на меня, и в его взгляде читалась не только благодарность, но и что-то большее — признание равного.
— Это не просто коммерческий конфликт, господин Воронов, — сказал он медленно, подбирая слова. — Это государственное преступление. Когда эта история станет известна — а она станет известна, я позабочусь об этом, — имя Рябова будет забыто во всей губернии. Его репутация разрушена навсегда. Его прииски перейдут в казну или будут проданы с торгов. А сам он, если губернатор сочтёт нужным, может оказаться на каторге или в ссылке. Такие преступления не прощаются.
Я выдохнул. Мы победили. Полностью и окончательно.
Следующие дни слились в калейдоскоп событий, который я едва успевал осознавать.
Кошкин, оскорблённый в лучших чувствах и напуганный до икоты, развил бурную деятельность. Он не уехал сразу — побоялся дороги без усиленного конвоя. Вместо этого он остался в лагере, поселившись в моей конторе, и строчил доклады, приказы и распоряжения с утра до вечера.
Степан работал с ним плечом к плечу, подсовывая нужные формулировки, предоставляя доказательства, связывая все ниточки в единую, неопровержимую картину преступной деятельности Рябова. Каждая жалоба купца теперь оборачивалась против него же, становясь доказательством ложного доноса и клеветы. Каждая попытка подкупа чиновника — новой статьёй обвинения.
Пленных допрашивали по всей форме, под протокол, с подписями свидетелей. Ямщиков и остальные десятники Шмакова, понимая, что их жизни висят на волоске, рассказывали всё: как Рябов нанимал их через посредников, сколько платил, какие приказы давал, где была база банды, кто ещё из екатеринбургских наёмников работал на купца.
Весть о разгроме банды Шмакова и о том, что ревизор встал на мою сторону, разлетелась по округе быстрее лесного пожара. Люди говорили, шептались, пересказывали друг другу подробности — с каждым пересказом история обрастала новыми деталями, превращаясь в легенду.
Рябов рухнул.
Это было не медленное угасание, а мгновенный крах. Как только стало известно, что у губернского ревизора есть письма Рябова с прямыми приказами об убийстве, кредиторы купца в Екатеринбурге и Перми, почуяв запах крови, набросились на него, как стая пираний на раненую рыбу.
Векселя были предъявлены к оплате немедленно. Имущество — описано судебными приставами. Прииски — опечатаны. Счета в банках — заморожены по распоряжению губернатора.