И двое бедолаг в колодках.
Рихтарж с помоста зачитал обвинения — дескать пойманы с поличным когда грабили уважаемого купца Тобиаса. И поскольку попались на горячем не первый раз, то, парни, как говорится — ничего личного. Закон суров, но это закон.
А потом состоялся бенефис палача. Следует заметить, что проделывал он всё не скрывая лица, так что я мог убедиться — для него это просто работа.
Горожанам же понравилось! Некоторые, как я слышал, даже ставки делали, кто из бедолаг первым окочурится… У меня же их крики в голове звенели ещё несколько дней.
Так что, когда Гынек озвучил предложение, я в первую очередь вспомнил «Висельный холм». И то, что здесь, в случае чего, общественным порицанием не отделаешься. И даже «на крытую не отъедешь», на казённые харчи и малооплачиваемую работу. А зацепят прозаичным, не гигиеничным крюком под рёбра. Руку — чтоб значит, чужое не брал, в тисках поломают. А самого кнутом станут охаживать так, что каждый удар позвоночник обнажит…
Не-е-е, мне такая перспектива что-то совсем не нравится!
В итоге, я так Гынеку и сказал:
— Если честно, чёт стрёмно. Ты этого парня хорошо знаешь? А вдруг как подстава? Сами, под шумок, купчину ломанут, а стре́лки на нас… в смысле, вину на нас свалят.
Гынек, кстати, к моим оговоркам привык, относя их на полученный в Скальборге удар по башке. Эка невидаль — заговаривается парень!
— Ну, не знаю… — пожал он плечами. — Говорил с ним пару раз. Мне-то он нормальным парнем показался.
— Не знаю, дружище, — я в задумчивости почесал щетину на. — Давай я хорошенько подумаю, лады́?
— Лады, — по-простецки хмыкнул кореш, — только ты знай, если дело выгорит, мы-то с тобой и крышу над головой получим, и пожрём, по-человечески.
Не «работа мечты», но другой не предлагают
— Эх, ща хлебца, хош бы ломтик… — ни к кому конкретно, а будто «обращаясь к вселенной», мечтательно проговорил шедший впереди Пи́вец.
Шёл он, по-прежнему, еле шаркая ногами, понуро повесив голову.
— Я б его сольцей… И маслица льняного… — Пивчик аж сглотнул.
— А ну-ка, заткнулся! — оборвал я земляка весьма грубо.
Себе я даже думать запретил про еду, не то, что вслух рассуждать.
Хотя не спорю, первые дни — наверно всю первую неделю — только тем и занимался, что вспоминал, чем доводилось лакомиться в прежней жизни. А ночами мне снилась вся та еда, что я выбрасывал, потому что просто заветрелась. Или потому что был уже сыт. Или просто потому, что не понравилась. Сейчас… вернее, в первые дни, я бы наверно почку отдал, чтоб мне вернули назад всё, что я когда-то недоел. Прям, в том самом виде.