Золотарь. Путь со дна — Игорь Чиркунов
— Боренька, вставай! Уже день-деньской, а ты подушку давишь…
К голосу матери добавился звук отдёргиваемой шторы. Шторы у меня в комнате хорошие — блекаут. Теперь же, даже сквозь прикрытые веки по глазам ударил солнечный свет.
Вставать жуть как не хотелось, и я, в попытке отвоевать ещё немного сна, накрылся с головой, повернулся на другой бок.
— Мам, ещё минуточку! Мне сегодня ко второй…
— Всё равно вставай! Хоть позавтракаешь нормально.
— Мам, да я с ребятами поем. Перед парами.
— Где ты там поешь? Опять в кафешке вашей дурацкой? Вот наживёшь себе язву…
— Ой, мам, ну ладно… Вон, пишут, что поголодать даже полезно…
— Полезно ему… Вставай, или опять в университет опоздаешь! Смотри, отец уже всерьёз говорит, что ты бездельником растёшь! Вот не получишь диплом и пойдёшь сортиры чистить!
— Ага, вилкой!
— Что⁈
— Мам, да получу я диплом, получу. Что ты так переживаешь? Дай поспать… А руками пусть те работают, у кого мозгов нет.
— Вставай, сынок…
— Вставай, хорош валяться!
На этот раз просьбу подкрепили знатным пинком по рёбрам!
— Мам⁈
— Какой я тебе «мам»? Забудь… Давай, просыпайся, или всю-то хорошую работу разберут!
— Работу⁈
— Хлупо, ну ты чё, изголяешься? Сам вчера сказал, что сегодня ты-то с нами.
И тут же — другой голос:
— Да, друже, если не поспешаем, сызнова без работы останемся. Опять не жрамши спать…
— Что⁈
И тут я открыл глаза…
Вот чёрт! В сознание, как в открытый шлюз хлынула реальность, вымывая и маму, и мою роскошную кровать в собственной комнате. И универ. И девчонок. И кафешки с кабаками…
Их место заняло осознание, что лежу я со сведённым от голода животом, на охапке уже подгнивающей соломы, брошенной прямо на голую землю. И от хмурого неба моё ложе защищает только примитивный односкатный навес, «из дерьма и палок», и крытый той же соломой.
Взгляд уткнулся в земляную стенку, укреплённую досками, нескольких метрах от меня.
Память подсказала — вторая, такая же, у меня за спиной. Это «Яма» — наше обиталище. Вокруг — такие же бедолаги-беженцы, вынужденные ютиться на глинистой земле «ямы», на таких же лежанках.
И здесь я — уже месяц!
— Продрал зенки? — надо мной возвышался Гынек, корефан детства, с которым знакомы с беспорточного возраста — дома наших отцов когда-то стояли по соседству.
Вернее, это Гынек знал меня с детства. А лично я — с момента как очнулся в колонне беженцев, удравших, воспользовавшись грозой, из осаждённого родного Скальборга.
О том, кто я, узнал от друзей — Гынека и Джезека. Я — Хлупек, сын Томаша-плотника. Но теперь — круглый сирота: когда, проломив ворота, на улицы моего, получается, родного города, ворвались визжащие всадники на низкорослых, косматых лошадках, мне, то есть Хлупеку, как и другим немногим повезло добежать до замка. А родителям Хлупека — нет.