— Будущему главе империи — и такое имя…
— Иди работай, глава империи, — я махнула рукой. — Мы тут сами разберемся.
Он ушел, но через пять минут вернулся с чашкой чая для меня. Поставил на тумбочку, поцеловал Влада в макушку (очень осторожно, будто боялся разбудить) и вышел снова.
Я смотрела на закрывшуюся дверь, на спящего сына, на чашку с идеально заваренным чаем (он запомнил, какой я люблю), и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще месяц назад я ненавидела этого человека. Еще месяц назад я была его пленницей. А теперь… теперь у нас была семья. Странная, нелепая, собранная из осколков двух времен, но настоящая.
Влад во сне улыбнулся. Мне или своим снам — неважно. Главное, что мы были вместе. Все трое. И двое чудесных сумасшедших старух за спиной, которые всегда придут на помощь. И впереди — целая жизнь. С корпоративными лекциями по ночам, бронированными колясками, ревнивым папашей и маленьким Огоньком, который уже сейчас держал нас всех в своих крошечных ручках.
Месяц. Целый месяц счастья. Впервые в своей жизни я просыпалась не с тяжестью в груди, не с ощущением, что нужно куда-то бежать, что-то доказывать, от чего-то защищаться. Я просыпалась от тихого сопения в кроватке рядом и чувствовала, как губы сами расплываются в улыбке.
Влад был идеален. Я знаю, что все матери так говорят, но мой — действительно идеален. Крошечные пальчики, которые сжимали мой палец с неожиданной силой. Глаза — сначала мутно-голубые, как у всех новорожденных, но с каждым днем в них проступал тот самый серый оттенок, от которого у меня замирало сердце. Отцовские глаза. Только в них было больше света, больше тепла. Он еще не умел улыбаться осознанно, но иногда во сне его губы растягивались в такую улыбку, что я готова была плакать от умиления.
Я проводила с ним каждую минуту. Кормила, купала, меняла бесконечные подгузники, пела ему глупые песенки, которые сама придумывала на ходу. Носила на руках по дому, показывая картины на стенах, цветы на подоконниках, солнечных зайчиков на полу. Говорила с ним обо всем на свете — о том, как мы встретились с его отцом, о том, как я путешествовала во времени, о том, какие они чудные — эти две старухи, которые стали нам семьей.
Он слушал. Внимательно, серьезно, будто действительно понимал каждое слово. А может, и понимал. Кто знает, на что способны дети, рожденные от такой любви — невозможной, прошедшей через смерть и время?
Виктор… Виктор изменился. Тот ледяной Альфа, который когда-то держал меня в золотой клетке, теперь таял при одном взгляде на сына. Он мог часами сидеть в кресле, держа Влада на руках, и рассказывать ему о чем угодно — о сделках, о политике, о том, как устроен мир. И Влад слушал. Всегда. Его отцовский голос действовал на него лучше любых колыбельных.