— Виделись уже, — буркнул Гарасёв, очень плотный почти лысый, с плешью на всю верхнюю часть головы, неопрятный мужик лет сорока пяти, глянув на меня из из-подлобья.
Я «вспомнил»:
— А-а-а… На разводе в «токарке» в полвосьмого.
В кают-компании пахло относительно неплохо. Тут же к столу подошла офциантка.
— Суп сайровый, борщ, котлета, гуляш, рис, картошка- пюре, кисель, компот, чай, — сказала Татьяна, высокая стройная, симпатичная, но без трёх первых пальцев, девушка.
— Суп и котлета с пюре.
Принесла.
— Ты когда в гости позовёшь, хрен морковкин? — спросила Татьяна. — Смотри, сама приду.
— В ночную смену я, — улыбнулся ей.
— Когда у вас пересменка? — спросила девушка, обращаясь к Харьковскому.
— Он всё время, Танюша, в ночную, — улыбнулся Харьковский.
— Русо туристо. Облеко морале, — сказал я, и показал обручальное кольцо, потыкав его указательным пальцем левой руки.
Татьяна фыркнула так, что поднял голову капитан, а за ним и все штурмана. Официантка расширила глаза, прикрыла губы левой ладонью и, вихляя задом, удалилась в буфет. Капитан Мухтасипов нахмурился. Он был очень строг. По сравнению с предыдущим капитан-директором Куликом. Это я вспомнил сразу.
— Чёрт! Память работает нормально! — подумал я, вспоминая, как капитан шуганул меня с мостика, куда я частенько захаживал в ночную вахту. Когда стояли вахту третий, или четвёртый помощники капитана, штурмана: Серёга Наботов и Сашка Кунгурцев.
— О! Даже имена с фамилиями помню!
— Михаил Васильевич культурный, в отличие от тебя Николай Иванович. Ты даже руки не моешь перед едой. Как вынырнешь из своей помойной ямы, обтеревшись ветошью, так и садишься за стол.
— Я на вахте, у меня третья машина встала. Мы там раком в дерьме, — просипел Гарасёв, поглощая гуляш с пюре ложкой. Он склонился над столом, сильно ссутулившись и придвинув лицо почти к тарелке
— Ну, так и питайся в столовой команды. Там все такие чумазые. И я там обедаю, когда на вахте, — продолжил нотацию Шистеров. — Григорий Григорьевич, ну когда это кончится? Поесть нормально нельзя.
Гарасёв вдруг вскочил, как медведь, поднятый из берлоги, с шумом отодвинул стул и «пулей» вылетел из кают-компании.
Капитан-директор, нахмурившись, смотрел на Харьковского.
— Прошу прощения, Тимур Ибрагимович, — сказал тот.
— Не превращайте кают-компанию в бедлам, Григорий Григорьевич, — сказал Мухтасипов.
— Этого больше не повторится, Тимур Ибрагимович.
— И что б я здесь никого не видел в рабочей одежде! — продолжил выговор капитан-директор. Всех касается!
Харьковский осторожно показал Шистерову кулак, пряча его от Мухтасипова за мой абрис. Я оглядел зал. Механиков-дизелистов я почти не знал, так как с ними не пересекался по работе. Технологов и электрическую службу знал. Всех поимённо. С зав-производством и старшим электромехаником даже, общались по-дружески на почве каратэ. Ким Валерий Миронович был сильно меня постарше, а Пак Валерий Николаевич, не на очень. Но оба были фанатами каратэ и мы с ними кое как тренровались. Валера Пак был боксёром, а Мироныч, где-то у кого-то занимался. Здесь многие хоть чуть-чуть, но затронули каратэ. Которое сейчас находилось пол строжайшим запретом. А меня что-то не брало, хе-хе. Не думал я «здешний» об опасности уголовного преследования. Почему? Хрен его знает. Именно «его», да… Н в конце концов, запрещено тренировать, а тренироваться самому никто не запрещал.