И он делает шаг в мою сторону.
— Яся? — с наглой усмешкой. — Чем обязан?
По-шутовски якобы снимает с головы несуществующую шляпу.
В эту секунду ровно между нами зажигается фонарь — словно какой-то мистический знак, что вот кто-то там, наверху, за нами наблюдает.
Я не могу от его лица отвести взгляда — он просто прикипел, прирос и не желает отрываться.
Непривычно растрепанный, рубашка на груди неприлично низко расстегнута. И я уверена, что пятна на его лбу и щеках — это вульгарная помада вот этой женщины…
Она сбоку врезается в него, демонстративно обвивает талию рукой, прижимается губами к щеке:
— Никки, кто это? Она больная, да?
— Это Ясмина, я тебе рассказывал, — усмехается он.
Он ей рассказывал! Что он обо мне ей рассказывал? Этой женщине? Да как он посмел?
Разумный человек где-то очень глубоко в моей голове говорит мне, что я сейчас в настолько хреновом положении, что уже не любви у него просить должна, а помощи. Но гордость моя, врождённая, от мамы доставшаяся, заставляет запахну́ть на животе куртку, гордо выпрямиться и, бросив напоследок «Подонок. Ненавижу!», рвануть прочь отсюда.
— Яська! Дура! Стой! — кричит Никита вслед.
Обливаясь слезами, сворачиваю в ближайшую подворотню, чтобы не догнал и не нашел, если вдруг решит догнать и найти.
Прятаться я умею.
— Дядя Ник, — Милана, шестнадцатилетняя дочка моей жены Илоны, стрельнув глазами в спину выходящей из комнаты матери, неожиданно накрывает ладонью мою руку, держащую вилку.
И я мог бы счесть этот жест за просто дружеский, практически родственный — я эту девочку по мере сил и возможностей «воспитываю» уже почти пять лет — но она начинает поглаживать мою кожу большим пальцем. И это переходит рамки.
Поднимаю глаза в лицо девчонке.
Отрепетированно, со знанием дела, но пошло, очень пошло стреляет в меня из-под густых и длинных, словно веера, накладных ресниц. Зачем шестнадцатилетнему ребенку накладные ресницы? Я не понимаю! Вместо того, чтобы учиться, она бесконечно хлопает ими, изображая из себя легкомысленную дурочку. Впрочем, она таковой и является.
Выдергиваю руку.
— У-у-у, чего это ты такой сегодня недобрый, дядя Ник? — дует губки. И вот хоть убейте меня, но мне кажется, что губы у нее подколоты! Ну, не такими они были, кажется, когда я в крайний свой рейс уходил!