– Уверен. Она одинокая, я выяснил. А трахать таких сладко, есть за что приятно
подержаться.
– За что? За сало? – это опять сказал красавчик босс. – Прости, но она же
неликвид! – Вот же…
Если до этого он мне почти даже нравился, то после я его возненавидела. Ну, то
есть не «почти даже», сильно нравился. Даже снился и являлся в мечтах. Эротических.
Но тогда…
Вот же гадёныш! Сало, значит, ну я им покажу сало!
– Эй вы, мачо недоделанные! – я встала перед ними, руки в боки упёрла, мысленно
размышляя, что если они думают, что им удастся меня уволить немедленно, без выходного
пособия и с волчьим билетом – то хрен они угадали! Трудовая инспекция – наше всё! Я диктофон
врубила, и, если что– буду за себя бороться!
– Ахальцева, ты ах… ох… офигела? – выкатил свои свинячьи глазки тот сальный, с
которым я танцевала и которого отшила.
– Я офигела? Это вы, господин Сальников, – у него и фамилия была подходящая! –
офигели! Обсуждать подчинённых в таком ключе, да еще и девушек! Вам не стыдно?
– Что?
– Интересно, а вас не учили, что подслушивать не хорошо? – нагло усмехаясь
оглядывал меня красавчик Королёв.
– А вас не учили, что говорить гадости за глаза не хорошо?
– Гадости? – он так искренне поднял бровь. – И где же вы услышали гадости,
интересно узнать?
Ах, ему интересно! Ну, сейчас я покажу и расскажу! Гадости!
– Плюшка – раз! Сало – два! «Быстро даст» – три! Еще и… неликвид!
– И где тут гадости? – Королёв не унимался. – Плюшка – вполне рабочий термин,
даже лестный. Не толстуха, заметьте, не жируха, не «промсосискалимонад» … – Откуда он про
это знает? – Плюшка! Очень нежно, ласково…
Он наступал на меня, заставляя двигаться назад и бесил! Гад! Издевался нарочно!
«Промсосискалимонад»! Надо же… вспомнил дразнилку детскую!
Да, да, я помню, что меня так называли. И сейчас он этого воспоминания у меня
жар пошёл по телу и алые пятна. Я это просто ненавидела!
И босса в тот момент ненавидела так, что готова была испепелить!
– Сало? Хм, тут тоже не вижу ничего криминального. Некоторым очень нравится этот
продукт, я и сам, признаться… – тут он оглядел меня каким–то очень странным, плотоядным
взглядом, – И сам частенько люблю настоящее, качественное, домашнее…
Вот же урод моральный!