— Что же, тогда мы заставим их изменить своё мнение. Собери материалы по тем людям, которые вставляют палки в колёса «Красной машине».
— Ну, одним из них был Брежнев. До него уже не добраться. Ещё Подгорный и Суслов. Для Суслова слова «прибыль» и «самостоятельность» звучат как ересь.
Шелепин медленно провёл рукой по подбородку, его взгляд стал тяжёлым, сосредоточенным.
— Ты прав, Володя. Бодаться с ними в лоб — очень опасно. Но любая машина, даже самая мощная, ломается не от лобового удара, а от попавшей в механизм песчинки. Найди эти песчинки.
Он подошёл ближе, понизив голос до почти неразличимого шёпота:
— У Суслова — зять, тот самый, что обожает фарфор мейсенский и ковры персидские. При его-то зарплате… А у Подгорного есть помощник, тот, что по хозяйственной части. Помнишь, тот самый дачный кооператив под Загорском? Там цены… не по разнарядке.
Семичастный кивнул, в его глазах вспыхнул холодный, деловой огонёк.
— Понял. Не их самих. Их окружение. Их слабости. Соберу всё — от зарубежных командировок родственников до дефицита в спецраспределителях. Пусть это пока полежит в сейфе. Но когда они снова начнут выступать против реформ…
— Совершенно верно, — тень улыбки тронула губы Шелепина. — Мы просто напомним им, что у всякой ортодоксии есть своя цена. И что за вседозволенность рано или поздно приходится платить. Даже им. И потом посмотри — нет ли среди них контактирующих со скрытыми агентами?
— Это про тот самый список, который передали коллеги из Штази?
— Да, это же прямо-таки золотой подарок. Мы остались должны немцам столько, что вряд ли когда расплатимся за такое.
— Одно дело делаем, Саша! — проговорил Семичастный. — Они и сами заинтересованы в нахождении кротов, так как наша информация может привести к агентам Штази. А это никому не нужно, кроме капиталистических стран. Они всё никак не могут простить нам «Златоуста».
Шелепин усмехнулся в ответ на улыбку Семичастного. Действительно, тогда международный скандал достиг невероятных высот.
Лев Термен, ум, опередивший время, в тридцать восьмом был репрессирован. Но и за колючей проволокой его мысль не угасла. Она была затребована — в особом конструкторском бюро ЦКБ-29, что звалось в обиходе «туполевской шарашкой». Здесь, в этом гибриде тюрьмы и академии, где заключённые инженеры творили будущее, родилось самое совершенное его детище для органов — подслушивающее устройство «Златоуст». Запад позже наречёт его с суеверным трепетом — «The Thing», «Вещь».
«Златоуст» и впрямь был техническим прорывом. Устройство представляло собой полый металлический цилиндр-резонатор с гибкой мембраной и антенной.