К сожалению, слишком поздно.
— И не нужно, чтобы зеленый парень как ты показывал мне любовь, — фыркает, подходит к окну.
Я только усмехаюсь. Кто знает? Не думаю, что Ника когда-либо действительно задумывалась о любви. Для неё всё — это игра, манипуляции и выгода. А любовь? Это для слабых, не для неё.
Похоже, она и ребенка выдумала, чтобы замуж выскочить за майора. И сама спровоцировала, чтобы он отстранил ее от опасного дела.
Уверен, что Вальку она втянула для того, чтобы я не смог соскочить.
А зачем им снова меня втягивать во все это?
Правильно, чтобы уничтожить.
Как минимум, как журналиста стереть из памяти города, они же еще в том году грозились отомстить. Как максимум, хотят убить на задании. Тогда, это пахнет заказом.
Похоже, тут мои новые недоброжелатели постарались.
У всех «честных» граждан необъятной нашей страны я уже в печенках сижу. Даже в Сочи успел наследить.
А Ника снова в деле, похоже, желает сорвать большой куш, который обещали за меня.
Только стоило мне это подумать, как дверь открывается неслышно, и передо мной появляется Валентина. Озадаченная, с таким серьёзным лицом, что я на мгновение замираю.
— Вы о любви говорили? — её взгляд холодный, предвзятый, серые глаза сверлят меня насквозь, а её рыжий тёплый свитер, под которым вздымается грудь, отвлекает мои мысли.
Я молчу, глядя на неё, и ощущаю, как напряжение между нами нарастает. Хотелось бы прижаться к ней, обнять её, почувствовать тепло, но вместо этого стою истуканом, не зная, что сказать.
Валя стоит в дверях, будто ждет чего-то, и я вдруг осознаю, что всё намного сложнее, чем кажется.
Рытвин ведь так и говорил, что мне будет тяжело совмещать два дела — жить и строить.
Гадство.
Я не должен думать о близких мне людях, о знакомых и их судьбе, если хочу работать с Рытвиным и ему подобными. Они выбрали служение стране и отказались от личных притязаний. Все их поступки продиктованы в первую очередь служением. Тому ради чего они оказались здесь в 1976 году.
— Здравствуй, — холодно приветствую Валентину и поворачиваюсь к Нике.
— Ты хотела, чтобы я материалы съездил забрал в больницу. Адрес пиши.
— Уже написала, — Ника сунула мне в руку бумажку и дала кожаную папку. — Там все вопросы к профессору психиатрии.
Само слово психиатрия меня напрягло, но на моем лице даже мускул не дрогнул. Я вышел из кабинета, даже не обменявшись взглядом, с Синичкиной. Пускай подумает девчонка о своем поведении!
В холле я натянул на голову шапку, застегнул поспешно куртку и вышел на мороз.
Любопытство грызло меня, и я то и дело бросал на черную потрепанную папку из кожзама взгляды.