Он закрыл за собой дверь и сел на верхнюю ступеньку, обхватив колени руками. Лёнька сразу же ссутулился так, что острые лопатки проступили под рубахой двумя горбиками.
— Тарас нарисовал руны про которые ты ему рассказал, а я хочу знать то, что ты ему не рассказал. Что ещё ты видел?
Лёнька долго молчал, сцепив пальцы на коленях так крепко, что суставы побелели. Где-то за забором кудахтала чья-то курица, с вышки у частокола доносился разговор стражников, в избе за дверью тихонько захныкал и тут же умолк младенец. Но Лёнька их не слышал, он был далеко отсюда, в десяти вёрстах, у камня в священной роще.
Потом он заговорил. Тихо, быстро, глотая окончания слов, будто пытался поскорее закончить этот разговор.
— Когда я подошёл к камню, зарубки были свежие. Каменная крошка на земле, белая, мелкая, как мука. И в каждой зарубке… — Он сглотнул, кадык дёрнулся вверх-вниз. — В каждой что-то торчало. Вроде как кусочки дерева. Маленькие клинья. Тёмные, почти чёрные. Я сначала думал, что щепки, мало ли, может дерево рядом рубили и обломки в трещины набились.
Лёнька потёр ладони друг о друга и задрожал, но явно не от холода.
— А потом присмотрелся и понял…
Он поднял на меня глаза. Здоровый правый глаз был полон такого неподдельного ужаса, что по моей спине побежали мурашки. Я видел такие глаза лишь однажды, когда мой друг вернулся из Афганистана. Он не кричал, не стонал, просто смотрел вот таким вот невидящим взглядом, в котором застыло нечто, не предназначенное для других людей. Что-то похожее на персональный ад, в котором он застрял навеки.
— Это были кости, — прошептал Лёнька. — Мелкие обломки костей, забитые в зарубки, как клинья. Я… — Он потёр лицо ладонями, и между пальцев блеснула влага. — Я не говорил Тарасу. Не хотел, чтоб меня за дурака приняли, а то и за помешанного. Тут и так полдеревни косится, шепчутся за спиной, мол, Лёнька совсем плохой стал, может из ума выжил?
Судя по его словам волхв вырезал руны на камне и вбил в них костяные клинья. Это была не просто надпись и не украшение, какой-то ритуал, вот только на что направленный, не понятно.
— Кости человеческие? — уточнил я на всякий случай.
— Не знаю, — Лёнька помотал головой, мотнул так резко, будто пытался вытряхнуть из неё застрявшее воспоминание. — Мелкие, с фалангу мизинца, может чуть крупнее. Человечьи или звериные, не разглядывал, потому что…
Он осёкся и сжал кулаки на коленях.
— Потому что когда я прикоснулся к одному из клиньев, меня тряхнуло так… — он стал подбирать слова с мучительной медлительностью, судя по всему не знал как описать произошедшее. — Как будто из груди выдернули сердце. А потом лес вокруг застонал от боли, и я… Не знаю. Я почувствовал эту боль что ли? До сих пор чувствую… — Он сжал рубаху в кулак на груди и скрежетнул зубами. — С тех пор и не сплю нормально. Каждую ночь слышу этот крик и он только становится громче.