Я забежал в мастерскую, окинул взглядом верстак и выдернул из гнезда узкую стамеску, которой Древомир однажды чуть не прирезал Петруху. Тонкая, острая, с берёзовой рукоятью, отполированной до блеска мозолистыми ладонями мастера, она подходила идеально для выковыривания чего-либо.
Затем заскочил к Древомиру проведать его и убедиться, что мастеру не стало хуже. Древомир спал, уткнувшись бородой в подушку, и дышал ровнее, чем утром, что уже само по себе было хорошей новостью. Савелий явно побывал, судя по свежим склянкам на тумбе и характерному запаху валерианового корня, от которого весь дом провонял как аптекарская лавка.
Хорошо. Пока мастер дрыхнет, я успею сбегать к Пелагее, а если повезёт то и до священной рощи доберусь после.
Я достал из-за пазухи мазь Тараса и тонким слоем нанёс её на шею и запястья, размазывая густую чёрную субстанцию. Ядрёный запах дёгтя и полыни ударил в нос с такой силой, что глаза заслезились, а где-то на задворках сознания всплыло воспоминание о том, как бригада Семёныча красила крышу битумной мастикой в тридцатиградусную жару и двоих потом откачивали нашатырём.
Выйдя из дома я направился в сторону южных ворот. В темноте меня заметил рыжий стражник и крикнул:
— Куда на ночь глядя?
— Воняю как тварь. Решил искупаться в Щуре, — бросил я остановившись у ворот.
— Самоубийца. — Покачал он головой, слез с вышки и поморщился от зловония источаемого мной. — Фу, блин. И правда смердишь. — с отвращением сказал рыжий и открыл ворота выпуская меня наружу.
Я спустился по склону, вминая подошвы сапог в подмёрзшую траву, которая хрустела под ногами как тонкое стекло. Факел брать не стал, и дело тут не в лени и не в спешке. Огонь в тёмном лесу виден за версту, и любая тварь, от слизня до Лешего, увидит меня задолго до того, как я замечу её.
На стройке ночной сторож с фонарём тоже заметен всем, а вот он сам не видит дальше своего круга света. Поэтому лучше темнота и дёготь на шее, чем факел в руке и мишень на лбу.
Входя в лес я утонул в осенних сумерках сгустившихся в вязкий полумрак, а полумрак в свою очередь перетёк в плотную, почти непроницаемую темноту. Глаза долго привыкали к этой черноте, но постепенно я стал различать тропу и деревья, окрасившиеся в серый оттенок.
Ветки цеплялись за рубаху, норовя заехать в лицо, а я шёл, выставив вперёд левую руку, на всякий случай. Ведь лишиться зрения в таких условиях дело плёвое. А ещё и чёртова паутина, то и дело липла к ладони, ну хоть на ладони, а не на морде, и на том спасибо.
Воздух пах сыростью, хвоей и палой листвой, которая перегнивала под ногами, превращаясь в мягкую бурую кашу. Среди всех минусов был неоспоримый плюс. Восемь сформированных узлов с огромной радостью втягивали в себя живу. Я впитывал примерно по двадцать единиц в минуту, из которых все двадцать организм отправлял на борьбу с бактериальной инфекцией.